Дотянуться до тебя

Наруко любил велогонки и велосипеды. Они дарили ему драйв, адреналин, ощущение скорости, и что самое главное — были подспорьем в его бескрайнем желании выделиться. Гонки не требовали большой мускулатуры, много часов и лет тренировок на определенные группы мышц. Все, что тебе нужно, чтобы стать хорошим велосипедистом — выносливость и, в какой-то степени, бесстрашие. И того, и другого было у Наруко сполна. Он хотел продолжать свою «карьеру» гонщика, и старшая школа была для этого неплохой опорой. В школе были сенпаи, которые прошли не меньший путь к достижению своей цели, и которые могли помочь новичкам. Хотя Наруко нельзя было назвать новичком: он уже получил свой пафосный титул «Легенды скорости из Нанивы», но ему этого было мало. Прогреметь на всю Японию, звучать в устах каждого фаната велоспорта — вот чего он добивался. И велоклуб школы Сохоку казался ему самым подходящим местом для реализации своих способностей. Наруко совершенно неожиданно для себя нашел еще одного помощника в этом деле — Оноду, но тот, похоже, не до конца определился в своих стремлениях. Впрочем, это мало волновало Наруко; главным было то, что уже на первых порах он нашел себе друга. И не одного. Третьим первогодкой, оказавшим влияние на развитие Шокичи, стал Имаизуми: отношения между ними сложились заведомо сопернические, буквально с первого взгляда. Именно то, что нужно для начинающего спортсмена. Найти достойного соперника, который поможет в дальнейшем двигаться вперед — дело не из легких, но удача словно сама прыгала в объятия спринтера из Осаки, делая ему невиданные подарки судьбы. И, казалось бы, что могло пойти не так? Еще пройдя через ворота Сохоку, Наруко обнаружил в себе нечто странное. Внутри заискрилось чувство домашней ласки, словно рядом с ним была мама, провожающая его в начальную школу. Словно он листает свой детский альбом, погружаясь в приятные нежные воспоминания о доме. И это ощущение лишь усиливалось, когда Наруко приближался к велоклубу. Когда же он оказался прямиком перед третьегодками — теми, кто должен был вести их вперед — чувство внутреннего тепла достигло своего пика. Наруко списал всю эту дурноту на мандраж и переживания по поводу своего вступления в велоклуб. Да еще и впечатления от гонки первогодок давали свои плоды: он гнался нос к носу с Имайзуми, и уже почти выиграл его, но сдал позиции, оказавшись вторым. Бурление гнева и жажды реванша смешивалось в единую кашицу с неизвестным доселе чувством. Все это Наруко причислил к началу. Началу чего? Возможно, второму началу его карьеры; возможно, началу его клубной деятельности в старшей школе — сделать определенный вывод Шокичи так и не смог. Но он ощущал себя так, будто был на коне. На железном коне. Его «личным наставником» оказался такой же спринтер как и он — Тадокоро Джин. Одно его имя заставляло Наруко ворошить что-то внутри себя и переворачивать все с ног на голову. Его присутствие мотивировало, вдохновляло, вдыхало в Шокичи новую жизнь. Их общение было максимально продуктивным, подталкивало Наруко ездить еще и еще — все дальше и дальше. Проехать десять кругов? Запросто, он даже выиграл два из них, хотя своей победы не признал: уж слишком нечестным путем достались ему эти дифирамбы. Это было не то, чем Наруко мог бы гордиться. Зависть к Макишиме, Тешиме и Аояги покрывала его с ног до головы, и Наруко не смог объяснить себе причину такой бурной реакции: это было как желание «перетянуть на себя одеяло», оказаться единственной гордостью своего наставника. Глупо, нелепо, эгоистично. Шокичи поражался самому себе: но ведь он не такой! Это стимулировало на новые подвиги. Например, остаться в клубной комнате на несколько часов дольше, проехать кругов на пять больше задуманного, вымотать себя так, чтобы ноги нахрен не держали. Сделать все, лишь бы стать сильнее тех, к кому он так ревнует. Стоп, подождите, ревнует? Прошло несколько недель, и Наруко больше не мог отрицать навязчивого притяжения, возникавшего между ним и Тадокоро. Наверное, это можно было сравнить с цепью, такой незримой цепью, которая бы тянула куда-то и не отпускала далеко от себя даже в туалет. Ощущение домашнего очага пьянило, и Наруко уже привык к нему, как привыкают к наркотикам или алкоголю. И что-то случалось между ними, когда они оставались наедине. Что-то, что Шокичи не мог и не сможет объяснить себе еще долгое, долгое время. Ездить с Джином в одной гонке было неописуемым удовольствием, отдельным соревнованием, вызовом для самого себя. Да, формально они были заодно, в одной команде, но Наруко так не считал. Он не упускал лишней возможности покрасоваться перед сенпаем, предпринять попытку вызвать гордость за свои успехи. Получалось ли у него? Что Тадокоро думает о нем на самом деле? Спрашивать Шокичи не спешил из принципа — он считал это глупо, по-девчоночьи. Вот был бы у них женский клуб, может тогда он и повис бы на хрупкой шее Тадокоро-чан с расспросами о собственных успехах. Но они в других условиях, и осуществлять задуманное нужно иначе. Только вот как? Звать Джина «стариком» для Наруко было по-особенному интимно. Так он намеренно укреплял связь между ними, неосознанно усиляя ту тягу друг к другу, которая кормила его внутреннее «Я». Шокичи считал, что так он будет еще ближе с этим неуклюжим спринтером, который так сильно его вдохновляет. В Тадокоро он ощущал надежность. Именно поэтому, когда тот не смог стартовать на второй день «Интер Хая», Наруко запаниковал. У него началась внутренняя истерика, которую он реализовывал своими по обычаю эмоциональными наездами на Макишиму. Стена рухнула и спина, которую Наруко привык видеть перед собой, оказалась где-то позади. В голове накрепко засело чувство незащищенности и потери. Каково же было его облегчение, когда его старый добрый друг, Онода, принял героическое решение забрать этого чертового старика почти с самого старта. Джин казался куда старше своих лет, со всеми своими параметрами: непривычно высокий и широкий; на его лице уже в восемнадцать лет были морщинки и складки, появившиеся по неизвестным Наруко причинам. Его отцовский и наставнический стиль поведения нравился ему не меньше: Тадокоро действительно хорошо ладил со своими подопечными, умея помочь им всем, чем может, в трудную минуту. Нельзя было сказать, что Джин не чувствовал того же самого. Когда этот мелкий комок энергии и эгоцентризма буквально ворвался в клуб, спрятав за собой более стеснительного первогодку, в сердце что-то «ухнуло». Это был мимолетный шок, который обычно возникает в соревнованиях при обгоне. Новичка окружала своеобразная аура душевного тепла, присущая обычно только родительскому дому, семье. Чувство было такое, что он встретил старого друга из детского сада, но Джин знал наверняка, что этого сопляка он не видел еще ни разу в своей жизни. К тому же, как выяснилось после — тот приехал из Осаки, что уже в принципе исключало их знакомство до этого дня. Тадокоро по какой-то причине охватила жажда заботиться об этом мелком, но очень энергичном новичке, передать ему весь тот набор знаний, который сам он приобрел на протяжении всех этих трех лет не без помощи капитана Кинджо. Джин видел в первогодке потенциал, при раскрытии которого может получиться что-то, стоящее национального уровня. И это двигало его к нему, притягивало. Наруко Шокичи — так звали этого засранца. Он не был его первым опытом работы с «новобранцами», но в отличие от Тешимы и Аояги, Шокичи был настырным, упёртым и буйным. С ним было сложно, но интересно: не было желания бросить тренировки и уйти к тем же более лояльным второгодкам. К тому же, Тадокоро любил играть на жажде этого придурка выделяться: красные волосы, яркая рама, куча шума. Поддразнивать его было одним сплошным удовольствием, особенно когда тот всячески выделывается, строя из себя умника, а потом все равно делал как ему было велено. Тадокоро не раз замечал Наруко в компании Имаизуми, и это было нормально, ведь они одногодки и скорее всего из одного класса; но все равно хотелось ворваться к ним в диалог и дать Шокичи по загривку: просто так, для профилактики, чтобы не трепался попусту. Это порождало микроконфликты и разговоры на повышенных тонах, но такие отношения лишь подогревали их обоих, сокращая дистанцию. Тадокоро часто злился на Шокичи, не имея на то весомой причины. Ему казалось, что одним своим присутствием эта красная фасолина мешает ему, ломает все его планы; это как человек, который постоянно сдувает карточный домик, простроенный долгими усилиями. Звать его «рыжим», «мелким» или «фасолиной» было ответом на не очень-то и приятное прозвище «старик», но Тадокоро боялся признавать, что объективная причина тому совершенно иная; такие вот «погоняла» укрепляли между ними узы, и тепло на душе, возникшее с появлением в его жизни Наруко, играло новыми красками. В какой-то момент все пошло под откос, и первым шагом, надломившим их повседневную реальность, стало простое столкновение в пустом коридоре; кажется, у Наруко было поручение от учителя: занести документы в учительскую и потом принести оттуда что-то еще. Почему-то под ноги он не смотрел, зевая и ловя ртом ворон. Тадокоро же шел навстречу, за каким-то хреном прямо на ходу листая «Честь самурая», притащенную из дома, дабы занять себя чем-нибудь в перерывах. Джин не сразу понял, как в него уткнулась рыжая грива: в конце концов, Наруко был почти на полторы головы ниже его. Отложив книгу в сумку, он оттащил первогодку за воротник:  — Под ноги смотрел?  — А сам-то? — с явным вызовом в глазах ответил Шокичи. Вечно он во всем искал соревнования, хотел быть правым, первым, честным победителем. Даже сейчас он был готов чуть ли не подраться. Тадокоро не смог смотреть на это серьезно и хохотнул.  — Все равно ворон не считай. Встретимся в клубе, — выплюнул Тадокоро, уже собираясь сделать первый шаг и пойти восвояси. Но он не пошел. Они оба не пошли, стоя на полу, как будто их ботинки были приклеены. Наруко мелко дрожал, испуганно и растерянно глядя прямиком на Тадокоро. Его рука вдруг потянулась к воротнику пиджака и тихонько потянула на себя, заставляя наклониться и сократить расстояние между ними. Щеки Джина вспыхнули от смущения и стыда за те мысли, которые его только что накрыли.  — Что… — он нахмурился еще больше, отводя взгляд. Но Шокичи не стал отвечать словами на взаимную растерянность со стороны сенпая. Он не знал чего творит, но решил повиноваться инстинктивной тяге, которая словно говорила ему: «Закрой глаза. Делай, что я говорю, и тебе станет легче…». И ему действительно стало чуть легче. До того момента, как он распахнул веки и осознал, что прикоснулся своими губами к губам Джина. Лицо второго отражало всю гамму чувств, и перво-наперво это были раздражение и гнев.  — Какого хрена, мелкий?! — он тут же снова ухватил его за воротник и потянул вверх. Его слова эхом отдались по коридору; кое-где послышалось шуршание закрываемой двери. Наруко был поднят на несколько сантиметров от пола и еле-еле касался его носками своих ботинок. Он и сам не знал, «какого хренаа», но если он делал что-то не так, этот амбалина мог бы предотвратить все сразу, а не ждать эти несчастные несколько секунд прежде, чем наброситься на него.  — Это я тебя должен спросить? Фигли ты ко мне наклонился, старый хрен?  — Потому что ты ручонками своими меня вниз потянул!  — Я что, виноват что ли, что ты на целых метр восемьдесят вымахал?! На взводе были оба, взвинченные, раскрасневшиеся и уже готовые подраться. Наруко ухватился за грудки Тадокоро, смяв его рубашку и непроизвольно спустив галстук. Они смотрели друг на друга с яростью и явным непониманием; каждому казалось, что инициатором этой неожиданности был его партнер. Но они всеми силами закапывали внутрь себя мысль, что произошедшее далеко не было омерзением: это принесло свою долю ожидаемого удовольствия. Тадокоро и Наруко были потеряны, не понимали, как реагировать на этот «невинный поцелуй». И это сердило их еще больше. Они были готовы разодрать друг друга на части от того, что вытворили. Ну не педики же они, в конце концов!  — Так, что здесь происходит?! — на крики, рычание и звуки ударов прибежал учитель, тот самый, который послал Наруко в учительскую. Порученные им бумаги уже давно упали и рассыпались по всему коридору. Завидев учителя, Тадокоро скривился и с большой неохотой опустил Наруко на пол, тут же поспешив смыться, пока рыжий отчитывается перед учителем. Румянец все еще не сходил с его щек, а сердце отбивало бешеный ритм, сравнимый разве что с самыми сумасшедшими ритмами тайко*. Дыхание сперло, и Джин уже не был уверен, что в клубе он сможет отъездить свою норму. Напоследок он обернулся к Наруко, несколько секунд пронаблюдав, как тот, препираясь с учителем, собирал с пола нужные документы. О случившемся негласно было решено забыть, но с тех пор ни Наруко, ни Тадакоро не желали оставаться наедине; они обязательно искали поблизости третьи лица просто для того, чтобы побеседовать нормально, без таких вот «неожиданностей» или потасовок. Но судьба, как водится, жестока, и уж она-то решила распорядиться иначе; в один прекрасный день им вновь пришлось столкнуться тет-а-тет. Наруко переодевался в школьную форму, чтобы, наконец, прийти домой, принять душ и забыться сладким сном; сегодняшняя тренировка вымотала его, заставив нехило попотеть. В скором времени планировалась крупная гонка, а это значит, что Шокичи нужно было вновь показать себя, выделиться так, чтобы все запомнили его яркое имя. Его отвлек звук захлопывающейся двери. Кто-то вошел и, возможно, не рассчитал силы. Наруко подумал, что это Имаизуми или Онода пришли поторопить его, но как бы не так:  — Я пришел забрать свои вещи, — знакомый до дрожи в коленках голос заставил Наруко обернуться. Это был Тадокоро, очевидно, забывший что-то в клубе после его официального ухода. Хмыкнув, Наруко улыбнулся во все тридцать два зуба и простодушно кивнул. До него не сразу дошло, что это — первый раз за все это время, когда они снова остались одни. Шокичи занервничал, тут же начав копошиться быстрее, чтобы как можно скорее свалить отсюда и успокоиться, не думая ни о чем. Его слегка затрусило, как будто он стоял на краю обрыва и смотрел прямиком вниз. Буквально высыпав из шкафчика все вещи сразу в сумку, Наруко поспешно закрыл ее, потом дверцу и проскочил к двери. Он обернулся через плечо: Тадокоро возился в своем и близлежащих шкафчиках, словно выискивая что-то.  — Ладно, старик, я пошел! Закроешь тогда раздевалку? Я боюсь на станцию опоздать. Тадокоро хмуро обернулся:  — Ключи-то дай, как я тебе закрою?  — У меня нет ключей… Я думал, ты их взял.  — Вот же красная фасолина, — Джин закатил глаза. — Зайди в учительскую и возьми ключи, я подожду, если что. Наруко хотел что-то раздраженно вякнуть, но вдруг понял, что его голос дрожит не меньше, чем поджилки, и дернул ручку. Она не поддавалась. Цокнув, Наруко еще раз потянул ручку, на этот раз с большей силой, но дверь и не думала открываться. Оперевшись ногой об эту несчастную дверь, Шокичи потянул ее снова, но к нему тут же подошел Тадокоро:  — Ты чего делаешь?!  — Дверь не открывается, видишь ты или нет?  — Дай сюда, — небрежно оттолкнув Наруко в сторону, Джин приложился к ручке самостоятельно. Дверь несколько раз шумно задергалась, издав не то скрип, не то стук, но не открылась. Наруко победно упер руки в боки:  — Ну и? Говорил же я тебе, не открывается!  — Да заткнись ты, — сквозь зубы процедил третьегодка и присел перед дверным проемом, пытаясь что-то сделать со сложившейся ситуацией. Видимо, дверь захлопнулась, и это худшее, что могло произойти именно сейчас, именно в этот момент. Дабы не грохнуться от бессилия, ставшего следствием нервозности Наруко, он медленно попятился назад и сел на лавку, положив сумку на колени. Он думал о том, как здорово он попал и о том, что буквально вот-вот должно произойти нечто страшное, прямо как тогда, когда они столкнулись в коридоре…  — Вот дерьмо! — Тадокоро зачем-то долбанул рукой по железной поверхности. — Не открывается. Шокичи скучающе примостил голову на сумку и устало наблюдал за действиями старшеклассника. Все-таки нельзя было просто взять и вычесть несколько часов велосипедной езды: тело ныло и просило отдыха. Боже, как же он устал. Стоило Наруко немножко прикимарить, как к нему подсела грузная туша Джина, слегка накренив скамейку. Шокичи вздрогнул, проморгавшись, и взглянул на него: тот выглядел таким же уставшим и замученным. Неужто подготовка к экзаменам так выводит? Куда Тадокоро вообще хочет поступить? Получится ли у Наруко поступить туда же? Так, а почему вообще его тревожат такие вопросы?  — И что теперь делать? — сонно, еле ворочая языком, спросил Наруко. В руках у Джина была какая-то книжка. Он вгляделся: история Японии.  — Ждать, пока кто-нибудь сюда придет. Я позвонил учителю-куратору, — отстраненно и безучастно отозвался Тадокоро. Минуты тянулись очень долго, и Наруко стало крайне скучно. Он решил, что лучшим способом убить скуку будет почитать то, чем так увлечен его сенпай. Конечно, он думал о том, что в истории так-то достаточно мало интересного и захватывающего, но пока это была лучшая альтернатива. И Шокичи наклонился немного влево, почти коснувшись своим плечом плеча Тадокоро. Его закладка была на параграфе про экономику в период Сэнгоку, который заканчивался на переходе к периоду реставрации Мейдзи. Скука смертная… Мимолетно, как бы вскользь, Наруко отметил, что запах Джина, окружавший его, был ему приятен, и было бы интересно узнать, каким парфюмом он пользуется…  — Т-ты чего опять? — рявкнул Джин, отрезвив Шокичи. Тот осознал, что зазевался, и теперь его голова лежала на плече старшеклассника, а носом он уткнулся прямо в его шею. Сердце пропустило удар, раздавшийся острой болью по всему телу, но Наруко не спешил отстраняться: он лишь растерянно оторвал голову и взглянул прямо в глаза недоумевающего Тадокоро. Что-то снова пошло не так, определенно. Снова какой-то провал в памяти, что-то размытое и неопределенное, и снова его губы касаются губ Джина. Что, черт побери, происходит? Дрема и чувство эйфории, экстаза разливались по телу прохладными пьянящими волнами. Мгновение — Наруко сидит на коленях у Тадокоро, еще одно — он неуверенно обхватывает руками его шею и цепляется за короткие волосы. Жесткие, они кололи его пальцы, но Шокичи отчего-то это только нравилось. Этот порыв был приятен и, что самое главное, взаимен. Они не оттолкнулись друг от друга, как-то было в прошлый раз, не полезли в драку, а просто продолжили наслаждаться друг другом, пускай для обоих это казалось чем-то неестественным. Но ведь так не должно быть верно? Тогда почему это так хорошо? В них разливалось возбуждение и ощущение комфорта, тепла, уюта. Как будто связь, закрепившаяся между ними за столь короткий промежуток времени, вела именно к такой развязке. Наруко ослабил галстук Тадокоро и, продолжая упиваться им, расстегнул первую пуговицу его школьной рубашки. Он млел от того, как его язык мягко касается зубов и его собственного языка. Руки, которых их хозяин почти не ощущал — настолько они задубели — тянулись дальше, проникая под плотную хлопковую ткань и касаясь ключиц, проводя по ним самыми кончиками пальцев… Из уголка рта потекла слюнка, щекочущая кожу подбородка. Шокичи случайно издал стон, невольно заерзав на коленях Тадокоро:  — Мгм… И Тадокоро отрезвел. Он широко раскрыл глаза и оттолкнул Наруко резко, на грани с грубостью. Он был напуган, чертовски напуган. Наруко, усевшийся прямо на него, казался таким крошечным и хрупким, что походил на девчонку. Он словно манил к себе и, может быть, именно это потянуло Джина к нему? Его губы были шершавыми и местами обкусанными, кожа по-мальчишечьи жесткой, но было в нем что-то жеманное и притягательное. Тадокоро не мог устоять, и именно поэтому полез в эту трясину, начав жадно целовать этого мальчишку. Что было бы, если бы не этот внезапный сдавленный стон, который привел его в себя? Чем бы все это закончилось? Он ошарашенно взглянул на первогодку, который был в не меньшем ужасе: трогал пальцами свои губы и судорожно скользил глазами по своей одежде и одежде самого Джина. Тот тоже решил взглянуть на себя: галстук был сброшен в сторону, пиджак скинут, а рубашка скомкана и расстегнута, кое-где выбившись из-под брюк. На этот раз они не пререкались и не выясняли отношения. Они даже не проронили ни звука, молча приводя в порядок свой внешний вид. Тадокоро боялся признать себе, что один вид раскрасневшегося личика этого рыжего засранца заставлял его дышать чаще, скрывая вожделение и влечение к нему. Оба тут же рассосались по углам, так и не в силах поговорить друг с другом. Джин пытался продолжить чтение учебника, а Наруко все еще отходил от шока. Он то и дело сглатывал слюну, шумно дышал и сжимал пальцами края своей школьной сумки. Ему хотелось обратно в то чувство эйфории и жара, которое окутывало его. Шокичи случайно подумал о том, что наедине с девушкой он чувствовал бы себя так же.  — Я слышал, у вас тут дверь захлопнулась! — зашумев ключами, учитель, наконец, открыл спасительную дверь. Тадокоро даже глазом моргнуть не успел, как Наруко зайцем выпрыгнул из помещения, усевшись на собственный велик и сделав все возможное, чтобы уехать поскорее. Его щеки были влажными, а в глазах все еще стояли слезы.  — Что-то случилось? Вы поссорились? — учитель вновь закатил глаза. — Или снова подрались?  — Нет, все в порядке. Просто Шокичи испугался, что не успеет на станцию. Учитель недоверчиво кивнул, выдавив равнодушное «понятно». Джин неспешно вышел из раздевалки, пытаясь поскорее забыть о том, что только что случилось. С тех пор они практически не общались. Их отношения скорее можно было назвать «натянутыми»: все в велоклубе Сохоку были этому если не шокированы, то, по крайней мере, удивлены. Наруко боялся сталкиваться с Тадокоро до дрожи в суставах; он избегал этого притяжения, которое заставляло идти на совершенно необдуманные поступки. Сам себе он истолковал это как «гормональный сбой», начитавшись всякой дряни из интернета, но то было лишь успокоительное, замена решению настоящей проблемы. Забыть о том, что случилось в раздевалке, уже не получалось. И не потому, что это было противно или причинило какой-то моральный ущерб, наоборот: что Наруко, что Тадокоро находили это происшествие приятным и опьяняющим. Каждому из них хотелось попробовать еще раз. Так тянулось до самого выпускного. Говорят, что весной все влюбляются, и что это тот самый момент, когда стоит искать подружку. Наруко так не считал. Он все еще хранил в себе эту необъяснимую привязанность к Тадокоро, раз за разом прокручивая в голове воспоминания о нем. Шокичи отсчитывал дни до 25 марта, как будто ожидал приговора. Совсем чуть-чуть — и он больше не будет видеть эту рожу, маячащую в школе. Хорошо ли это? Плохо ли это? Он не знал. Но теперь, стоя перед ним, снова один на один, он еле сдерживался, чтобы снова не коснуться его пухлых губ или не провести ладонью по массивной шее. Наруко отводил глаза, лепеча что-то в смущении. Кажется, он желал ему успехов и не бросать велоспорт. Вроде бы, он пожелал ему еще много бесполезной дряни: семьи там, карьеры и всего такого. Но про себя Шокичи повторял лишь слова о том, как не хочет отпускать этого «медведя» далеко от себя. Они были знакомы всего год, но этот год длился для Наруко целую вечность. Прикипел, привязался. Влюбился. После исчезновения Тадокоро из школы Наруко чувствовал, что от него оторвали кусок живой плоти; что-то внутри оборвалось и опустело, разбившись на мелкие осколки.