Золото на голубом

Поттера требовалось убить. Срочно. Быстро, безболезненно и наверняка. Лучше всего, разумеется, подошла бы «Авада». Но садиться на старости лет в Азкабан откровенно не хотелось. Подходящие зелья, к сожалению, находились вне пределов досягаемости. (Кто же знал, что быстродействующий и не оставляющий следов яд – такая необходимая в хозяйстве штука?!) Впрочем, на крайний случай могли сгодиться собственные руки. Северус с сомнением посмотрел на свои ладони с темными бугорками застарелых зельеварческих мозолей и вздохнул. Вот специальный чугунный пестик в этом деле тоже мог бы прийтись весьма кстати. Увы! Лаборатория, как и множество других, пригодных для убийства Поттера вещей, осталась дома. Вообще-то, в последние годы своей жизни Северус Снейп привык считать себя мирным человеком. Проведя молодость в теплой компании покойного Темного Лорда и Ордена Феникса и изгваздав свою карму множеством несмываемых грехов, он старался теперь, когда где-то наверху решились дать ему второй шанс, не повторять былых ошибок. То есть никаких убийств в его расписании на сегодня не значилось. Когда бы не проклятый Поттер. — Гарри! Остановись. И Гарри действительно остановился. Замер, словно в него со всей дури запустили «Ступефаем», прямо посреди гостиничного номера. Но Северус не спешил впадать в самообман: за последние три часа Поттер останавливался не в первый раз. А потом снова начинал свое сумасшедшее кружение по комнате. Северус уговаривал, доказывал, практически умолял — все без толку. К излету третьего часа подобного душераздирающего времяпрепровождения мысли об убийстве Поттера становились все более настойчивыми. «Гарри! Ты ничего не можешь изменить». «Я должен быть там!» «Нет». Этот бесконечный диалог начался вскоре после того, как рано утром в окно постучала сова. Не сказать чтобы Снейп пришел в восторг от самого факта присутствия в номере маггловского отеля белой полярной совы. Оставалось надеяться, что легкие чары отвлечения внимания сработают и никто не заметит залетевшую с улицы птицу. «Северус! Скажи мне еще раз, почему мы не можем отправиться к ней прямо сейчас». «Потому что она просила этого не делать». «Слушай, но это же полная ерунда! Мы могли бы помочь». «Ты достаточно хорошо знаешь нашего ребенка, чтобы понимать: если ей понадобится помощь, она попросит». О помощи Аннабель явно не просила. Письмо было милым и почти легкомысленным (в стиле «у-меня-все-просто-замечательно-отправляюсь-в-Мексику-очень-вас-люблю-увидимся-когда-вернусь»), если бы не одно «но»: в настоящее время в Мексике бушевала страшная эпидемия драконьей чумы магического происхождения. Именно туда, на берега озера Тескоко, в царство пернатого дракона Кетцалькоатля, и отправилась Аннабель Поттер-Снейп. Разумеется, спасать драконов. Разумеется, совсем не думая о том, что она и сама в некотором роде дракон. Разумеется, даже не допуская мысли, что родители могут рвануть следом. Потому что у них в семье существовало одно очень строгое правило: каждый отвечает за свои решения и их последствия. А остальные… Остальным остается только сцепить покрепче зубы и ждать, пока их не позовут. Чаще всего при таком раскладе ситуация разруливалась без постороннего вмешательства. В самых сложных случаях к делу подключался семейный десант. И тогда миру приходилось прогибаться в нужную сторону. «Гарри! Она уже большая девочка. Она справится». «Северус, ей всего двадцать лет». Иногда Северус Снейп думал, что на самом деле слово ВСЕГО к их дочери не применимо в принципе. Аннабель никогда не было ВСЕГО. Все в ее короткой жизни было слишком быстро, слишком рано. Золотой коктейль из крови человека и дракона, что тёк по ее венам, с самого рождения сделал их малышку много мудрее и старше человеческих сверстников и даже иногда – собственных родителей. Хорошо это или плохо, Северус не знал. Не знал и Поттер. Но тщательно следил, чтобы проклятые родительские инстинкты не мешали ребенку самостоятельно осваивать тонкое искусство жизни. Хотя порою мешать хотелось безумно. Как, например, в тот день, когда лучшая выпускница Хогвартса Аннабель Поттер-Снейп отказалась от стипендий двух магических университетов, чтобы вступить в Корпус Спасения Магических Существ. Нет, Гарри ничего не имел против, организация делала вполне реальную, а главное — нужную работу, но в восемнадцать лет… Как и всем родителям в мире, Поттеру хотелось для своей дочери долгого и счастливого детства, безоблачной юности, мирной и спокойной профессии и надежного спутника жизни. Неизвестно, было ли детство Аннабель действительно счастливым (во всяком случае, она всегда уверяла, что было), но долгим оно точно не было. Проклятие – или благословение? – драконьей крови, отнявшее у Анни восемь лет человеческой жизни, подарило ей сильные драконьи крылья, но при этом словно незримой чертой отделило от других детей того же возраста, положило на сердце девочки-дракона тайную печать одиночества. Лучшим ее другом так и остался Лион, с которым просто потрясающе парить под облаками, но нельзя сходить в воскресенье в Хогсмит. Находясь с большинством окружающих ее людей в легких приятельских отношениях, Аннабель так и не обзавелась настоящими друзьями, возможно, потому, что в ее жизни оказалось слишком много всякого, что было бы слишком сложно и долго объяснять посторонним. А, возможно, ей просто не встретились люди, которым все-таки стоило бы что-либо объяснять. Когда в семье порой заходила об этом речь, Аннабель, смеясь, говорила, что самые лучшие ее друзья – Гарри и Северус. (Называть их папами она перестала еще в раннем детстве). И, разумеется, Лион. Что касается юности… Ни Гарри, ни Северус так и не узнали, что произошло с их девочкой на шестом курсе, когда она, приехав домой на летние каникулы, тут же превратилась в дракона и унеслась Мерлин знает куда в сопровождении верного Лиона, чтобы провести в драконьем облике почти три месяца и снова стать человеком только перед первым сентября. Пришлось им тогда снова перебраться из своего шале в старую пещеру, чтобы быть рядом с дочерью. Могли бы, кстати, с тем же успехом оставаться в шале: домой дочь прилетала только ночевать. И в сны не являлась, окружив свое сознание совершенно непроницаемой стеной. Куда там былым замкам Северуса! Впрочем, потрошить мозги любимой девочке они бы не стали ни за что и никогда. А вот оторвать поганцу, из-за которого их малышка Анни влетела в такой крутой штопор, башку и кое-что не менее ценное, Поттер обещал весьма кровожадно. Еще бы знать имя… Имени они так и не узнали. К рождественским каникулам Аннабель опять была весела и беззаботна: хохотала над ехидными шуточками Северуса по поводу общих знакомых, гоняла с Гарри на метлах за золотым снитчем, помогала Чарли лечить заболевшего детеныша венгерской хвостороги (с драконами ей всегда удавалось просто изумительно находить общий язык, не то, что с людьми). Во всяком случае, никаких молодых людей рядом с ней не было. Ни одного. И по тайным шпионским сведениям, полученным из Хога от профессора Лонгботтома, в школе их не было тоже. А те драконологи, которые пытались ухаживать за очаровательной и легкой в общении девушкой, как-то быстро исчезали с горизонта в неизвестном направлении. Что бы ни произошло с Аннабель тогда, на шестом курсе, оно оставило на ее сердце гадкий, незаживающий шрам. И профессию она себе выбрала… неженственную. Вместо того, чтобы поступить в магический Университет и выучиться на зельевара (как грезил Снейп) или на колдозоолога (как это виделось Гарри), она вступила в тот самый Корпус, прошла полугодичное обучение на базе в Аннамских горах во Вьетнаме и начала колесить по всему миру, спасая попавших в беду магических существ, разумеется, наибольшее внимание уделяя проблемам драконьих популяций. Дома появлялась набегами, бронзовая от загара, с короткой мальчишеской стрижкой и жарким огнем в черных с золотистыми искорками глазах. Позволяла себя обнимать и тискать, ела на огромной кухне шарлотку с яблоками, которую по этому поводу виртуозно выучился печь Гарри, нахваливала настойки на травах, изобретенные Северусом, травила спасательские байки, летала с Лионом, моталась в Лондон на вечеринки со сводными братьями, сестренкой Лили и дьявольскими близнецами Лонгботтомами. А потом исчезала снова в неопределенном направлении и на неопределенное время. Иногда совы приносили письма. Вот как сейчас. А до чего все хорошо начиналось! Флоренция. Гарри смеялся, что они едут в свадебное путешествие. Снейп фыркал в ответ и улыбался уголком рта. «Наконец-то тебе удалось сделать из меня честного мужчину, а, Поттер?» «Десять лет во грехе, Северус. Моя совесть не давала мне спокойно спать по ночам». «А-а-а! – Северус понимающе вздернул бровь. – Теперь я, наконец, знаю, в какой именно части тела у тебя находится совесть. Хотя мне всегда казалось, что это называется по-другому». На самом деле Снейп считал, что десять лет — никакой не срок, если проживаешь их вместе с Гарри. Как там у магглов? «В горе и в радости, в болезни и в здравии… пока смерть…» Впрочем, что нам смерть! Умирали, знаем! Почти девять лет своей жизни Гарри Поттер потратил на то, чтобы узаконить однополые браки в магической Британии. И, с точки зрения Северуса Снейпа, это было гораздо труднее, чем убить Волдеморта. Потому что иногда создавалось впечатление, что Гарри воюет с гидрой. С той самой мерзкой змеюкой, у которой на месте одной отрубленной головы немедленно вырастало две новых. Девять лет вокруг них, точно стая акул, кружили журналисты, пытаясь вытащить жареные подробности личной жизни. Семь лет учебы в Хоге Аннабель с милейшей улыбкой посылала по известному адресу любопытных и сочувствующих с их неизменными вопросами: «А правда ли, что у тебя два папы?» и «А как это – хи-хи! – у вас бывает…». Рука у хрупкой большеглазой Анни, кстати сказать, оказалась весьма тяжелой. Хвала Мерлину, хоть в Корпусе интимная жизнь чьих-то родителей никого не волновала. Девять лет Поттер таскался в Министерство магии, словно на работу, хотя работали на самом деле они с Северусом все в том же драконьем заповеднике: Снейп – штатным зельеваром, а Гарри – помощником Главного драконолога. Поттер ходил по кабинетам, давал интервью, иногда – в кулуарах – бил морды подонкам, доказывая, что не превратился в бабу только оттого, что связал свою жизнь с человеком своего же пола. Битья морд Северус не одобрял. А вот все остальное со своим спутником разделял по полной. («Мы говорим Поттер, подразумеваем — Снейп» — и наоборот, — ну, вы поняли.) Не то чтобы Снейп рвался под венец. Или мечтал скрепить свой союз с Поттером святыми узами брака. Но Поттера клинило на справедливости. И на правде. Так, как он ее понимал. «Счастья – всем, и бесплатно!» — что-то вроде этого. Зря Северус надеялся, будто с возрастом это пройдет. Гриффиндорство неизлечимо! (И по прошествии определенного количества лет он уже не был уверен, хочет ли, чтобы Поттер излечился.) Его волшебный Золотой Мальчик. Его прекрасный золотой дракон. Когда мы любим кого-то, то любим его целиком – со всеми имеющимися в наличии достоинствами и недостатками. В сущности, по мнению Снейпа, у Гарри водился только один недостаток: после «счастливого детства» в качестве пешки на шахматной доске истории он до зубовного скрежета ненавидел ложь – и все формы притворства. Прятаться, маскироваться, играть роль – этого Поттер не умел никогда и на четвертом десятке вовсе не рвался осваивать сию тонкую науку. А стало быть, Северусу только и оставалось, что прикрывать герою спину. И просто быть рядом. «Я — идиот, сражающийся с ветряными мельницами?» — устало спросил однажды Гарри после очередного заседания проклятого Визенгамота, опускаясь на пол возле любимого кресла Снейпа и прижимаясь щекой к жесткому колену возлюбленного. «Ты — рыцарь в сияющих доспехах, — усмехнулся Северус и нежно погладил кончиками пальцев коротко стриженный поттеровский затылок. – А я — твой верный старый Росинант». «Тогда на роль нашей Дульсинеи подойдет Аннабель», — неизвестно почему, но в голосе Поттера уже не чувствовалось прежней усталости и безысходности. «Странным образом мне кажется, что она – тоже рыцарь. Смирись, Поттер: рядом с нами нет места прекрасным дамам». Иногда действительно накатывали глухие мысли о том, что все зря, все напрасно. Напрасна выматывающая обнаженность личной жизни. Напрасны постоянно обновляемые чары ненаходимости на маленьком горном шале возле Долины драконов. Напрасны годы и годы упорной битвы во имя… Чего? «Чтобы мир стал чуточку лучше», — смеялся Поттер. Северусу, по правде сказать, было плевать на мир. «Тем, кто придет следом, будет легче». Северусу было плевать на тех, кто придет следом. «Это нужно лично мне, Северус». Вот. С этого и следовало начинать. Конечно, как скажешь, Поттер. Больше всего Северуса поражало, что в этой безумной долгоиграющей, обреченной на неизбежный провал авантюре они, в конечном итоге, оказались не одни. Когда только были официально озвучены основные тезисы «проекта Поттера-Снейпа», как хлестко обозвала поттеровский крестовый поход магическая пресса, тут же посреди воя всеобщего негодования стали раздаваться другие голоса. «Внезапно» оказалось, что в консервативной магической Британии все-таки существуют люди нетрадиционной ориентации. Еще большей неожиданностью для всех стало то, что первыми в ряды пламенных борцов за права секс-меньшинств вступили женщины. Гарри хохотал, словно сумасшедший, когда через месяц после их собственного, вполне себе армагедоноподобного интервью «Ежедневному пророку» магическую Британию тряхнули откровения известной писательницы магических лавбургеров Лаванды Браун о ее многолетней любовной связи с модным дизайнером спортивной одежды Ромильдой Вейн. И понеслось… Точно джинна выпустили из бутылки. Вернее, сотню-другую подзасидевшихся в своих проклятых бутылках джиннов. Точно все так устали от многолетнего вранья, что теперь остервенело сдирали с лица осточертевшие маски. Иногда Северус даже невооруженным глазом видел, как необратимо меняется мир вокруг них. И в самом центре этого стремительно меняющегося мира, разумеется, стоял Поттер. И его верный Росинант, куда же без него! Но все равно у них ушло почти девять лет на преодоление вековых предрассудков, ханжества и косности. Самое смешное, что, когда закон все-таки был принят, они оба даже не стали первыми, кто исхитрился воспользоваться плодами многолетней борьбы. Хорошо хоть, вообще выбрали время, чтобы «узаконить свои отношения»: сначала заключив традиционный магический брак, а потом сделав официальную запись в Министерстве. «Один раз назовешь меня супругом – убью», — доброжелательно прошипел Северус, надевая на палец Гарри простенький платиновый ободок, зачарованный им лично предупреждать своего владельца о попытках ментального воздействия и распознающего все на свете виды отравляющих веществ. «Как скажете, супруг мой», — ухмыльнулся наглый Поттер, в свою очередь надевая кольцо на костлявый палец Снейпа. Северус почувствовал нежное обволакивающее тепло незнакомых – знакомых! – чар. «Что это?» «Согревающие – для холодов, охлаждающие – для жары, супруг мой. Ты всегда мерзнешь зимой, я знаю. И не любишь жару». «Я же просил тебя не называть меня супругом! Дерзкий мальчишка! Вот придем домой…» «Мне нравится ход твоих мыслей». Совершавший церемонию Кингсли Шеклболт нервно поморщился. — Я вам не мешаю, господа? — Нет, — мило ощерился Северус. – Самое время сказать: «А теперь скрепите свой брачный союз поцелуем». — Может, обойдемся? – Кингсли демонстративно скривился. – Боюсь, мой желудок этого не перенесет. — Тогда – выйди, — доброжелательно посоветовал Северус, прижимаясь губами к губам своего возлюбленного. Губы сомкнулись, как две половинки одного паззла, заставив обоих застонать от наслаждения, будто по их телам пробежала обжигающая волна магии. А может, это и была волна магии – кто же их знает, магические браки! «Домой», — решительно скомандовал Поттер, не размыкая объятий. И они аппарировали домой, оставив друзей, родственников и потрясенного подобной наглостью Кингсли праздновать и поднимать тосты за здоровье новобрачных. На следующий день по-снейповски ехидная Аннабель заметила, что без них все чувствовали себя гораздо спокойнее. А потом возникла мысль просто уехать куда-нибудь. К мерлиновой бабушке. От всех. Во Флоренцию. Откуда взялась именно Флоренция, Северус затруднялся ответить. Быть может, из выставки скульптуры Микеланджело Буонаротти, на которую они с Поттером выбрались в Британский музей. Или из «Божественной комедии» Данте, дочитанной буквально накануне судьбоносного бракосочетания. А может, кто-то из них просто однажды сказал: «Фло-рен-ци-я…» И у обоих защемило сердце. Они редко выбирались куда-нибудь в отпуск. Вся география их совместных путешествий сводилась к двум-трем привычным маршрутам: Румыния – Лондон, Румыния – Хогвартс, Румыния – Филадельфия. Ах, да! Один раз они таки смотались в Египет — посмотреть на пирамиды. Северусу там не понравилось: слишком жарко. И сначала все шло просто идеально. Шорох шагов по узким средневековым улочкам. Золотые двери Баптистерия работы великого мастера Гиберти, подле которых Поттер зависал, точно зачарованный, на несколько часов. Залы магических и немагических картин в галерее Уффици. (Причем Северус не мог бы однозначно сказать, какие из них впечатлили его больше.) Рассветные лучи, совершенно не такие, как в Лондоне или в горах, окрашивающие по утрам стены и потолок их номера в бесконечное разнообразие золотых и розовых оттенков и заставляющие Поттера смешно морщиться во сне. Медленные зеленые струи реки Арно, уносящие с собой все тревоги и печали минувших дней… И совы, приносящие новые тревоги и печали. Иногда Снейп просто ненавидел магию. И сов. «Поттер, прекрати!» Успокоившийся было Гарри снова начал свое бессмысленное кружение по просторному гостиничному номеру, и Северусу снова захотелось просто и незамысловато приложить его чем-нибудь тяжелым. «Северус, а давай…» Вместо того, чтобы выслушивать очередную бредовую идею по спасению их не желающего этого спасения ребенка, Снейп сделал единственное что обычно помогало в самых безвыходных ситуациях. (Если, конечно, не рассматривать всерьез концепцию убийства проклятого Поттера.) Подошел вплотную, притиснул к груди, поцеловал, жадно и требовательно, заставляя раскрыть рот навстречу горячему языку. Миг – и в непутевой голове Гарри уже не осталось никаких мыслей, кроме одной: «Надо ли идти до кровати, если на полу лежит роскошный ковер?» Северус предпочел ковер. Хотя и знал, что это не панацея, что стоит мозгам Поттера снова встать на место, и он — в который раз! — задаст свой вечный вопрос: «Что нам делать, Северус?» И Северус привычно и терпеливо ответит, прижимаясь губами к влажному от пота виску: «Ждать».