Отрезая крылья

Темнота была счастьем; темнота была спасением. Это Геллерт Гриндевальд осознал как никогда лучше, пребывая в застенках Макуса. Узкая темная камера два на два с вечной непроглядной чернотой давала ему и отдых, и покой, а одиночества он не страшился никогда: ему было о чем подумать наедине с собой. Два раза в день в отдалении зарождался и нарастал дребезжащий звук тележки, на которой заключенным развозили еду: миску супа и кусок хлеба, — приближался, замирал, встав напротив камеры, затем со скрежетом отодвигался засов на передаточном оконце, и миску просовывали внутрь. Варево было ниже всяких ожиданий, но Геллерт не был так уж привязан к земным благам и комфорту. Еды едва хватало, чтобы поддерживать силы и энергию, — впрочем, двигаться здесь было особо некуда: ляжешь на пол и руками касаешься двери, а ноги упираются в стену. Такого он не проделывал: акробатические трюки мало его интересовали. Куда занятнее было, выжидая нужное мгновение, встретиться взглядом с очередным надсмотрщиком, с еле заметной полуулыбкой прошептать ему пару слов. Видеть недоверие, изумление, страх... А потом, еще через пару дней — интерес. После этого заставить их притащить себе ключи и отпереть камеру было делом времени, но сбегать Геллерт пока что не собирался. Выжидал время. Зато, в ожидании, добился того, чтобы тюремщик помог избавиться от сковывающих чар внутри камеры, и теперь мог распоряжаться телом вполне свободно. Увы, высшие чины американского Министерства Магии тоже явно что-то подозревали — иначе бы не меняли постоянно одного надсмотрщика на другого. Или их было настолько много? Вряд ли, но... Шаги удалялись, равно как и стук колес тележки, и становилось тихо на следующие семь часов. К этому Гриндевальд привык. Самый страшный ад начался, когда вдалеке раздавался стук шагов, сопровождающийся позвякиваньем ключей. Это означало, что сейчас камеру отопрут, чтобы вызвать его на очередной допрос: не так страшно. Местные мракоборцы угрожали много, но пока что страшного не происходило, и картины страшных перспектив растворялись в воздухе. В этот раз всё оказалось иначе. — Мистер Гриндевальд, — обратился к нему высокий уставшего вида маг с проседью в волосах, — наше терпение велико, но не бесконечно. Если вы не заговорите на ближайшем допросе, вам придется закричать. Понимаете? Мракоборец всмотрелся внимательно в лицо темного мага, ожидая увидеть хотя бы тень страха. Напрасно. Поджатые губы растянулись в широкой улыбке. Она была даже не насмешливой, а снисходительной, этакой недоверчивой, точно перед Геллертом Гриндевальдом был фыркающий на него котенок, впервые выпустивший коготки. Седой маг вздохнул. — Отведите заключённого в комнату сто один. По бокам возникли еще двое мракоборцев, сильнее и моложе. Обездвиживающее заклинание, Левикорпус — и тело темного мага взмыло в воздух, сопровождаемое почетным эскортом и доброго десятка стражников. Они спускались вниз бесконечно долго, и коридоры среди череды дверей камер сменились светлыми и пустыми. Две подряд прозрачных и обманчиво хрупких двери из стекла и последняя маленькая в конце, легко распахнувшаяся навстречу веренице магов, нарочито небрежно снятое заклинание — и Геллерт упал на пол, едва успев выставить руки перед собой. Его подняли под руки и ввели в небольшой зал с высоким медицинским креслом. Усадили. Яркий свет заставлял морщиться, застилал глаза непрошеными слезами, струился сверху, скрывая лица... А когда он моргнул в очередной раз, отгоняя слезы, то увидел среди невзрачных и неинтересных лиц то единственное, что еще во всем мире могло заставить его вздрогнуть. Альбус Дамблдор. Едва удержавшись от "Альбус! Как ты здесь?" — он улыбнулся ему, точно приветствуя старого друга (увы, Альбус уже давно таковым не был), и тот, к удивлению его, улыбнулся в ответ. Правда, очень сдержанно, и улыбка эта тут же исчезла, как тень, так что через секунду и сказать нельзя было, была ли она вообще. А еще через миг Альбус Дамблдор отошел на шаг назад и исчез из поля зрения. Хотелось вздохнуть. Высокий женский голос зачитал ему список его преступлений и причиненных невольно или нарочно смертей. — Заключенный Гриндевальд! Вы раскаиваетесь в содеянном? Хотите содействовать следствию? — Нет, — и Гриндевальд покачал головой, рассмеявшись. — Мы знаем, что вам может быть известно о местонахождении... — Пошли к черту! Президент Макуса вздохнула, на секунду прикрыв глаза, и кивнула кому-то за спиной Гриндевальда, сообщив: — Мы сожалеем. Мы вынуждены применить к вам меры третьей степени воздействия. Ни следа сожаления в ее голосе не было, само собой. Недоумение скоро прервалось пониманием. На руках защелкнулись браслеты, не дававшие сдвинуться с места. Еще несколько креплений надежно удерживали его, и даже голову было не повернуть. — Можете начинать. Нет, мракоборцы не достали страшных орудий пыток, ни хлыста, ни раскаленного прута, и комната сто один оставалась чиста, как медицинская палата, но всё тело пронзило вдруг острой болью, выворачивающей суставы. Гриндевальд резко вдохнул, вздрогнул, дернулся изо всех сил вверх, пытаясь вырваться, но тщетно. Если бы только слышать, что это за заклинание... На обычный Круциатус не похоже. Он стискивал зубы, сдерживая крик, пытаясь отдалиться от творящегося с ним, и дышал тяжело и глубоко. На него смотрело множество глаз, и все это было бы совершенно безразлично, если бы не одни-единственные, перед которыми он никогда бы не проявил слабость. Никогда больше. По бледному лбу стекал пот, из прокушенной губы вытекла капля крови, стекшая вниз по подбородку — но и только. Ни слова, ни звука. Заключенного спрашивали о чем-то, но он точно забыл человеческий язык. — Изображаете из себя немого? Насколько мне известно, вы вполне успешно умеете уговаривать и убеждать, так чего же ждете? Убедите нас в вашей невиновности! Мракоборцы усмехнулись, улыбнулся даже Дамблдор — больше из чистой вежливости, и лишь один, совсем молодой, светло-рыжий, которого Геллерт помнил как любителя странных зверей, остался грустен и смотрел внимательно. — Да? Я могу. Геллерт взглянул госпоже президенту в глаза, и она быстро отвела их. — Мы ждем от вас сведений, а не бесед о величии чистокровных магов. — Геллерт... Геллерт, прошу тебя, не упорствуй во зле. Ты ведь сам понимаешь — должен понимать! Альбус положил руку ему на локоть — но тот брезгливо дернул им. Пытки продолжились. Нет, они не были кровавы, скорее, длительны. Они выматывали заключенного Гриндевальда, но тот оставался нем, несмотря на вывернутые суставы и ожоги на ладонях: бледные, похожие на язвы от кислоты, мучительно разъедающие плоть, — но он молчал. Под конец уставшими выглядели все. Кажется, ему удалось выйти победителем из новой схватки, удалось продемонстрировать Альбусу все свое безразличие и холодность, хотя Макуса явно пригласила директора Хогвартса сюда лишь ради того, чтобы расшатать душевное равновесие заключенного... Все равно Альбус не смог бы ничего сделать. Но он смог. Первой, конечно, не собиралась так легко отступаться госпожа президент: — Считаете себя победителем? Или, боюсь спросить, несправедливо наказанным? Но это не так. Это даже не десятая доля вашей расплаты. И если вы считаете, что сможете и дальше играть с охраной в кролика и удава... — здесь она прервалась, сглотнув и набираясь сил для дальнейшей гневной тирады, — то знайте, что вам это не удастся! Кажется, в этот момент, глядя на равнодушие пленника, вышел из себя и до поры спокойный Альбус: — Считаешь, это так смешно — играть чужими жизнями? Мы сделаем все, чтобы отобрать у тебя такую возможность! В этот момент Гриндевальд неожиданно раскрыл рот, снова показывая извечную полуулыбку, и слова полились, мягкие и вкрадчивые: — Да? И что же ты сделаешь, Альбус? Как сурово меня накажешь? Неужели у тебя хватит сил что-то сделать? Я думал, все, что ты можешь — это бесконечно увещевать дурных и наставлять их проповедями, но сильные поступки — это не твое, уж прости. — Замолчи! — прикрикнул тот. — Не сомневайся во мне, Геллерт, я смогу сделать многое! Чтобы ты понял, что язык твой — враг твой, Геллерт. Стоявшая поодаль госпожа президент вновь усмехнулась. — Очень точное замечание, директор Дамблдор. Если заключенный упорствует во зле и если речи его опасны — то мы знаем, как прекратить их. Навсегда. Джейсон! Смит! Зафиксируйте заключенного. — Вы хотите... — несмело вмешался Ньют Скамандер, до сих пор молчавший. — Хотим лишить его языка. Отрезать, иными словами. В этот миг Гриндевальд побледнел чуть сильнее, и капли крови на прикушенных его губах казались черными на контрасте с белым его лицом. Он смотрел на Альбуса Дамблдора — и не верил своим ушам, но тот казался вполне уверен, и смотрел на него по-отечески, почти по-доброму, как никто другой не умел — и тем страшнее это казалось из-за того, что он собирался сделать. Гриндевальд в отчаянии замотал головой туда-сюда, но тот подходил все ближе. Геллерт... ты же сам виноват в этом, Геллерт. Что? Ты боишься? Не бойся. Ты не станешь мне менее дорог, лишившись его. И, кто знает, может, нам с тобой станет легче найти общий язык именно теперь, когда ты его потерял? Остальных всегда так пугали высказанные тобой вслух мысли. Альбус Дамблдор тихо и незаметно вздохнул, подумав так, и последний раз, словно извиняясь, взглянул на Гриндевальда. Тот, словно прочитав всё это за засовами и заслонами бывалого окклюмента, каким был директор Хогвартса, побледнел и отшатнулся. Но отстраниться далеко ему не дали. На него надели металлическую маску, заставившую рот раскрыться как можно шире. Взмах палочкой, короткий и быстрый, чтобы не задеть лишнего, рассекающее плоть заклятье, — и на пол шлепнулся темно-красный кровавый кусок плоти, узкий и не слишком длинный. Гриндевальд сдавленно застонал. Альбус! Как же ты можешь, Альбус, разве ты такой? Разве в такого тебя я верил? Эти слова ему хотелось прокричать сейчас очень громко. Но он был нем — а теперь остался немым навсегда. Широко расширившиеся зрачки разноцветных глаз смотрели неотрывно на Альбуса Дамблдора, и на дне их плескался откровенный ужас. Кровь брызнула на одежду, оставляя мелкие брызги, затем, когда Геллерт захлопнул рот, стекала ему в рот, в горло, заставляя захлебываться и не давая даже вдохнуть. — Он же захлебнется! Директор Дамблдор! Госпожа президент! — Ньют бросился к ним. — Сделайте что-нибудь, прижгите рану, он ведь умрет от потери крови! Прекратите, наконец, эту череду бесконечных пыток, его не изменить, почему вы не можете изолировать его и оставить в покое? — По крайней мере, он больше не сможет уговаривать очередного стражника выкрасть ключ, — холодно ответила госпожа президент. Вмешался Альбус. — Он прав. Серафина, если вы позволите... Она кивнула. Геллерту силой открыли рот. — Игнис! — раздалось прижигающее заклятье. Сладко и тошнотворно пахнуло паленым мясом, вспышка огня быстро утихла, но перед этим вырвала из груди Гриндевальда громкий крик, который больше походил на рычание подстреленного зверя, чем на человеческий. Он вырвался из рук мракоборцев, согнувшись пополам в приступе тошноты, и изо рта хлынул поток крови, которой он уже успел наглотаться. Его вывернуло ее почерневшими сгустками, которые растеклись на полу между ним и Альбусом, который так и не нашел в себе сил снова посмотреть в полный страха взгляд бывшего врага. В отдалении раздались шаги, хлопнула дверь — и Альбус Дамблдор покинул комнату сто один, исчезая в хлопке трансгрессии, и вскоре шел, склонив голову и вперив взгляд в мостовую. Сверху моросил извечный лондонский дождик, мелкий и донельзя холодный, скрывая своей вуалью черный город. Альбус не хотел больше видеть того, что происходило там, не хотел видеть ничего вообще, ни череды бесконечных попыток выбить признание, ни так страшно исказившегося когда-то любимого лица, ни готовых на все мракоборцев из Макуса, ни увещевавшего его в сторонке Ньюта Скамандера... Ничего. Впрочем, не был так уж сильно уверен насчет Геллерта Гриндевальда. Здесь он не собирался лгать себе. Если бы только Геллерт продержался в своем молчании еще несколько недель, если бы он вынес все пытки, он мог бы просить позволения на его экстрадицию, а уж дома, в Англии, он бы знал, что ему дальше делать. Здесь все бы стало проще.