Отрезая крылья

Альбус вдохнул глубоко, приходя в себя. Следом уже спешил мракоборец из МАКУСА — он отмахнулся от него, останавливая обращенную к себе речь. — Вы правы. Я не окончил. Он в сознании? — Вполне. Мы дали ему немного заживляющего зелья. Хотели бы попросить вас вернуться, чтобы... Но уговаривать его не требовалось. В этом была и его слабость, и сила власти Геллерта над ним, не давшая теперь просто взять — и уйти навсегда. Но в этот раз она обернулась против самого Геллерта. Долго отдыхать тёмному магу не дали. Местная охрана не похожа была на рядовых надсмотрщиков, каких он легко убалтывал в камере наверху. Нет, это были не рядовые мракоборцы, а лучшие из лучших, и, похоже, необходимость проводить время в простаивании у двери сильно их раздражала. Один из них подошел, плеснул ему водой в лицо, чтобы убедиться, что заключенный не спит, а пришел в себя, а когда тот поднял к нему бледное от вечной темноты лицо, подозвал других. — Продолжим допрос. Заключенный Гриндевальд, вы меня слышите? Допрос немого? Иронично. Геллерт фыркнул презрительно. Он не собирался отвечать, даже наоборот, отвернулся, что мракоборцу явно не понравилось. Щеку обжег удар, он рванулся, перехватывая руку в возмущении, правый, светлый глаз сверкнул гневом. Запястье перехватили, выкручивая не сильно, но ощутимо. Ещё через полминуты он сидел, оглушенный ударом о стену, за столом. Руки были закованы в крепления на том же столе, не давая двигать ими. А напротив... Напротив него сидел Альбус Дамблдор. Удивительно, что у того хватило духу вернуться. Но все-таки спокойно вынести его присутствие Геллерт не смог, и глаза его открылись шире, зрачки увеличились, сделав оба глаза почти непрозрачно черными. Тот смотрел в ответ спокойно. Взгляд голубых глаз был честным, смотрелся без тени вины или страха. Да, Геллерт, это я. Кажется, мы не окончили с тобой. Еще один мракоборец был на его фоне почти незаметен. За ним стояли двое других магов: надо думать, в отсутствие языка у него они собирались использовать легилеменцию. Правда, очень скоро Геллерт убедился, что никаких его мыслей читать они не собираются, а всего лишь хотят выбить признание во всем, включая развязывание первой и второй мировых войн. Перед ним положили лист бумаги и перо. Сидевший напротив него человек вздохнул и открыл тяжелую толстую папку с сотней бумаг. — Напомнить вам, мистер Гриндевальд, в чем вас обвиняют? Он покачал головой отрицательно. — Значит, вы и сами прекрасно все помните. Хорошо, — он подвинулся к нему, и невзрачное, будто присыпанное серой пылью гладкое лицо оказалось напротив другого, светлого, в потеках засохшей крови, где-то потемневших до черноты, где-то, в местах новых ссадин, красневших свежей кровью. — Мы ждем от вас сведений о том, где скрываются ваши пособники, а также о том, куда мог исчезнуть юноша по имени Криденс Бэрбоун. Мракоборец кивнул в подтверждение своим словам, будто ожидая увидеть удивление, хотя на обезображенном пытками лице сложно было прочитать хоть какую-то эмоцию. Покрытое ссадинами и синяками, в размазанной у рта крови, оно казалось ему бесконечно усмехающимся, хотя контур губ образовывал гримасу довольно мрачную. Геллерт медленно, насколько позволяли ограниченные креплениями запястья, взял в руки перо и медленно вывел: "Спросите у Альбуса Дамблдора". Мракоборец, увы, не слишком впечатлился этим указанием и отчего-то вовсе не ринулся расспрашивать обо всем вернувшегося на место директора Хогвартса. Многого Геллерт и не ждал, он всего лишь хотел навести следователя МАКУСА на определенные сомнения — но тот даже не вдумался в его слова! Выдохнул, будто сдерживал величайшее раздражение (учитывая, как накричала на него госпожа президент, велев представить любой ценой результат, это было неудивительно) и сказал: — Мы ждем конкретного места, мистер Гриндевальд. Похоже, терять было нечего. Геллерт вновь взял перо и долго и сосредоточенно вывел лишь пару слов; мракоборец, склонившись над ними, долго всматривался: буквы, складывавшиеся вначале в название неведомой ему местности, вдруг переменили свое положение, заскакали перед глазами и сложились во вполне осмысленное "Вы идиоты". Лицо его из сероватого медленно, но верно приобретало красный от гнева оттенок, точно у разозленного индюка. Он ненавидяще всмотрелся в Гриндевальда, который даже сейчас, уничтоженный и избитый, ухитрился поиздеваться над ним, и махнул рукой двоим помощникам. — Кажется, клиент решил, что руки ему тоже незачем. Он продемонстрировал листок с оскорблением Альбусу, тот не без печали вздохнул, хотя и не удивился. Мракоборец, сжав губы в тонкую полосу, выхватил палочку и направил красный тонкий луч в закованные ладони Гриндевальда. Геллерт подался назад, Альбус вскочил — не чтобы спасти от пытки, само собой. Он встал за ним, схватив Геллерта за плечи и удерживая на месте своей неожиданно сильной и твердой хваткой, металлические крепления от рывка больно врезались в запястья, сдирая верхний слой кожи. Заклинание явно имело общие с Круциатусом корни, но действовало локально, выворачивая суставы и каждый палец под немыслимым углом, почти в обратную сторону. От заклинания металл креплений накалился, выжигая полукруг на предплечьях, и хотелось вырваться от прожигающего кожу жара, и больно было равно как оставаться на месте, так и пытаться вырвать эти крепления из стола с корнем. Он прикусил внутреннюю сторону щеки, снова глотая кровь. Альбус заметил это, лишь когда учуял жар металла и обожженной кожи. — Прекратите! — он жестом отстранил мракоборца, и мучающий Геллерта луч исчез, оставляя блаженство отсутствия боли, сменившееся горячей пульсацией крови в кончиках пальцев. Он простонал, откидываясь назад, прямо на Альбуса и, запрокинув голову и упершись затылком в живот Альбусу, снова взглянул в синие глаза. Ты решил спасти меня? Отрицательное качание головой. — Так не пойдет, мистер Джонс. Так не пойдет, Геллерт. — Он вышел из-за спины у него в одиночку занял место напротив. — Этого не случилось бы, если бы ты бросил свои фокусы! Просто напиши ответ. Хотя бы подпиши признание и бумаги на твою выдачу! Геллерт скривился. В роли следователя Альбус казался ему слабо убедителен. Ровно до тех пор, пока он не достал палочку. Легким взмахом направил к нему тонкий чистый лист, стопу бумаг с отпечатанным запросом на экстрадицию и скинутое на пол перо, кивнул с вопросом в глазах и новым движением палочки подвинул его истерзанные ладони вперед, заставляя сморщиться от боли в потревоженных пальцах. Готов был даже вложить перо в них. — Не заставляй меня упрашивать тебя, Геллерт. Ты знаешь, что я не мастер в этом. До твоего былого красноречия мне далеко. В этот миг Геллерт ощутил, что луч, который он полагал до этого простым заклятием движения, медленно, но верно вкручивается в руки, вызывая новый виток боли, глубокий, отдававшийся до локтей. Не ожидал, Альбус, что ты опустишься до аргументации силой. — Прошу тебя, — Альбус всмотрелся в потемневший взгляд тот казался уставшим, скрытым за пеленой боли; видит бог, он не хотел причинять ее Геллерту, но как было иначе!? Глупо. Просто глупо. Ты ведь и сам все знаешь. К чему весь этот спектакль? Продемонстрировать силу? Я считал тебя чуть мудрее и глубже. Ах, Альбус, Альбус... Такой прямой и честный, такой рыцарь без страха и упрека — и так низко пал! Так сильно хотел встретиться со мной, что прибежал, едва успел опомниться от счастья после приглашения МАКУСА? Альбус не без страха перед собой чувствовал, как собирается внутри ответная вспышка гнева. Мракоборец, не понимавший беззвучного их обмена мыслями, явно удивился, увидев, как переменился в лице директор Хогвартса, но отошел, позволяя ему продолжить допрос, окончательно выродившийся в череду пыток. Лица Альбуса точно коснулось пламя гнева — то же самое, что обожгло и Геллерта. Он не стал даже прибегать к Левитакорпусу или Ступефаю, вскочил, зашиворот поднимая его из-за стола, протащил до стены, швырнул об нее виском (Геллерт выставил было руки, но шаг оказался опрометчив: они болели так, что ничуть не скомпенсировали удар), одним жестом трансформировал собственный же ремень в плетку, которая опустилась на спину, рассекая тонкую полуистлевшую ткань и кожу под ней. Геллерт полуобернулся, ловя последний взгляд. Не можешь выступить против меня открыто? Злишься на собственные чувства, Альбус? Надеюсь, тебе станет немного легче. Прощальная улыбка — а за ней только свист плети и бесконечная боль. Слабое место Альбуса, гнев, который он мог сдерживать годами и который в итоге прорывался наружу в самых уродливых формах. Альбус мог бы уговаривать себя, убеждать сколь угодно долго в собственной правоте, но все доводы перечеркивал насмешливый голос Геллерта, звеневший в его голове. Голос, которого он так и не смог его лишить. Поэтому он не хотел даже на секунду задумываться над чувствами. Удар, ещё удар, наконец — долгожданный стон, горловой крик, осевшее на пол тело... Легкое прикосновение руки мракоборца: тот явно опасался, что Альбус сейчас начнет добивать пленника ногами. Альбус вдохнул поглубже и отвернулся. — Репаро. Там, где не помогло просто восстанавливающее заклятье, помогли колдомедики, но заключенный замер и не отзывался и не реагировал ни на что, включая их касания. Дальнейшее казалось Геллерту бессмысленно и безразлично. Альбус показал ему себя — и как показал! Во всей красе! Так удобно стало ему расправиться с ним теперь, связанным по рукам и ногам, обессилевшим и почти что ослепшим за время заточения, так, надо думать, показалось все это ему легко, что даже странно было почувствовать, что он решился вдруг посередине пытки покинуть сцену. Неужели не понравилось смотреть на врага, лежащего в луже собственной выблеванной крови? Все же не зря он приписывал Альбусу лишнюю, как оказалось, интеллигентность и нерешительность, потому он и провоцировал его, ведь как же, Альбус, благородный и полный высоких идеалов, как он мог вообще согласиться на участие в пытках? Но он решился, и это, при всей наивности этой веры в добрые намерения Альбуса Дамблдора, окончательно лишало остатков веры в прежние их чувства. Это даже и странно было — вот так разом взять и осознать, что пока ты вспоминал о чем-то с теплом, пусть и не без улыбки над детской глупостью, другой, выходит, давно забыл, и отринул все, и мечтает лишь о мести за юношескую вспыльчивость. Это оказалось, пожалуй, даже страшно. Геллерт Гриндевальд вдохнул пропитавшегося кисловатым запахом пота и крови воздуха и упал, больно ударяясь виском о неровный цементный пол, прижавшись к нему и замерев. Ко лбу прилипли пропитавшиеся тем же влажным потом длинные пряди; влага стекала по лицу, но он не верил, что это могут быть его собственные слезы и отказывался воспринимать их таковыми. Заклинание, брошенное ему в спину бесцветным холодным голосом очередного мракоборца, не заставило обернуться навстречу угрозе. Тело тёмного мага подняли Левикорпусом и влили в рот, который и без того превратился в зияющую рану, несколько глотков горькой и едкой жидкости. Геллерт поперхнулся, закричал, ощущая, как она разъедает распухший корень языка и стекает по горлу. Самым неприятным теперь оказалась невозможность сплюнуть им всё обратно под ноги и выразить все презрение к той дряни, которую в него влили. Он нашел бы, какими словами сопроводить свое послание — жаль, что произнести уже не мог его, и из горла вырывалось только немое глухое "А-а-а", неартикулированное, как мычание зверя или безумца, и Геллерт быстро захлопнул рот, сам испугавшись звуков собственного голоса. Стоящий рядом с Серафиной Пиквери мракоборец наклонился к ней, и она заметила негромко: — Думаю, что сейчас продолжать допрос заключенного нецелесообразно. Продолжим позднее. — Охрана! Отведите заключенного в прежнее... — начал было мракоборец, но она решительно оборвала его: — Нет! Он останется здесь. Выставить два поста охраны при входе в комнату. Пусть не рассчитывает отлежаться. Вот как? Значит, уйти в темноту и тишину в этот раз ему не дадут. Можно было бы порадоваться тому, что его не стали ни трогать, ни в очередной раз сковывать наручниками и ступефаем для перемещения, но радоваться было нечему, и спать не давали холод и яркий до рези в глазах беспрестанный свет, да Геллерт и не смог бы уснуть: слишком сильно в нем перевернула все встреча с Альбусом. Сейчас он не смог бы забыть про неё — хотя очень бы хотел. Вернуться туда, на тридцать лет назад, когда все было впереди, когда они были вместе, когда ничто не мешало... Поздно, слишком поздно. Геллерт забылся сном совсем ненадолго, пришел в себя, словно и не спал: тело ломило от пыток и неудобной позы, тянущей болью отзывались суставы, — правда, не такой сильной, как... Как та, когда он вспомнил, что ему отрезали язык. Как та, когда он вспоминал горящие праведным светлым пламенем глаза Альбуса напротив себя, как та, которую он испытывал при лицемерных его уговорах раскаяться во всем, как та, которую он ощутил, когда почувствовал рассекающее плоть заклинание. А Альбус казался таким уверенным в своих действиях — только что не поднял отсеченный язык и перед носом у него не потряс, все-таки был брезглив, но как, как он мог так обойтись с ним? Геллерту казалось, что он и не решался выступить против него открыто из-за той давней очарованности: выходит, её не было, а он сам обманывался? Он вздохнул. Боль от прижигания до сих пор растекалась по всему горлу, так, что едва получалось вдохнуть как следует; вдобавок свет, этот безжалостный яркий свет, под закрытыми веками превращавшийся в красное пятно в прожилках пульсирующих тонких капилляров. Сознание ускользало, сменяясь воспоминаниями. К нему приходили снова, но Альбуса больше не было, как ни верил он, что тот вернется и в третий раз. Но нет: тот ушел, даже не хлопнув дверью. Его сменяли другие, превращая допросы в беспрестанную череду боли, но смысла не было. И ему некого было ждать. Что толку в бесконечном свете снаружи? Тьма осталась внутри, и в эту тьму он ушел.

***

Ньют спокойно выслушивал нотацию Серафины о недопустимости неподобающего поведения на допросе. Взгляд его был немного рассеян, а вот губы сложились в решительную складку. — Госпожа президент, — Скамандер устало вздохнул, — недопустимо подобное обращение с кем бы то ни было. Я считаю… — Вы ошибаетесь, — голос Серафины звенел сталью, — Гриндевальд виновен..... — Только не говорите что он развязал войну. Не поверю! У виновных появился шанс избежать казни и они пойдут на всё. Если уж на то пошло… — Вы мало понимаете в этой жизни! Занимайтесь лучше своими зверями, у вас это лучше получается. Ньют хотел возразить, но тут секретарь передал письмо и на словах добавил: — Через три дня намечается Международная Конференция Магов, вы приглашены. Серафина строго кивнула и посмотрела на Ньюта таким взглядом, которого боялись все её подчинённые. На магозоолога он не произвёл никакого впечатления. — По поводу Конференции я хотел бы отметить… — Мистер Скамандер, вы не идёте! И не надо возражать! — Президент дала ему знак, показывая, что аудиенция окончена. Ньют только пожал плечами, но не стал возражать, тем более, что приглашение для него прислали ещё неделю назад. Их с братом весьма желали видеть. Говорят, там же должен был присутствовать Фламель с супругой, мастер по изготовлению волшебных палочек Оливандер, подающий надежды молодой зельевар некто Гораций Слизнорт, мастер дуэлей, чемпион Европы, полугоблин Флитвик, а главное — наверняка там будет Альбус Дамблдор, которого ему с момента, когда они оба покинули камеру сто один, увидеть не удавалось. Но Ньют рассчитывал на то, что если не Серафина Пиквери, то по крайней мере директор захотят внять доводам разума и гуманизма. Он не особенно верил в собственный ораторский дар, но всё же приручить опасную драконью кровь до него никому не удалось, а значит, он надавит на него и по праву победителя тот решит участь Гриндевальда. Вариантов было мало: Нурменгард или Авада, про «поцелуй» думать не хотелось. Редко МАКУСА садился в лужу. Редко, но метко. Уже зарождающийся снобизм и мысли об исключительности их представлений о жизни могли застить глаза. Именно это и произошло с Серафиной. На приём по случаю приезда гостей она прибыла вовремя, но изрядно удивила обслугу фуршета. На ней была традиционная мантия, так же как и на ряде лиц её сопровождающих. Как представители принимающей стороны она с подчинёнными явилась чуть раньше и вроде бы ничего не сулило неприятностей, пока не стали прибывать гости и делегации. На конференцию, как выяснилось, нужно было приходить в маггловских вещах, именно об этом хотел предупредить Серафину Ньют, но она не стала слушать. Вначале на нее все смотрели с удивлением. Пересудов после уже было не избежать. Что теперь подумают о них? Что её страна захотела подчеркнуть пренебрежение всеми требованиями устроителей конференции? Второй удар под дых судьба выдала тут же. Многие мужчины были в военной форме того континента, за который они воевали. Даже немцы надели форму вермахта, хоть и держались обособленно. Некоторые смотрели на них косо, но большинство равнодушно. А потом подтянулись делегаты из Англии. Альбус Дамблдор единственный среди гостей-британцев остался в гражданском костюме — но и тот сделал это ради того, чтобы подчеркнуть свою мирную деятельность в роли директора школы, того, кто посвятил жизнь обучению детей. Ей не слишком хотелось видеть его и, не добившись своего, вновь просить помощи в допросе — но делать это пришлось, и она направилась к нему. — Директор Дамблдор, — она кивнула, и он ответил полупоклоном, смотря не без какой-то запрятанной вглубь напряженности, — я хотела бы попросить вас вновь содействовать нам при допросе. — Прошлое моё появление оказалось бесплодным, если не навредило, — пожал плечами он. — Чего вы хотите добиться теперь? Как я понимаю, дельного все равно не услышите. Альбусу захотелось в этот момент даже рассмеяться, хоть смех этот и отдавал бы истерикой. В самом деле, какие признания можно выбить из того, кого ты лишил языка, кроме череды неясных стонов? — Но вы оказались единственным, на кого он хоть как-то отреагировал! — не сдавалась она. — В конце концов, теперь, когда он лишен возможности говорить, мы могли бы применить мага-легилемента. Легилемента? Это было уж слишком. Он не собирался делиться ни с кем, а уж перспектива мысленной перепалки и вопросов вроде "Что между вами было?" и вовсе не улыбалась — Нет. Увы, нет, госпожа президент. Я не хочу в этом участвовать. И я считаю, что мое присутствие стало лишним. Он отошел, что ознаменовало собой очередной провал этим явно неудачным вечером, и Серафина осталась одна, беспомощно оглядываясь по сторонам. Дамблдор удалился к братьям Скамандерам: Тесей, старший, был в форме майора британской разведки, а Ньют, младший, в форме капитана-связиста. Наград хватало у обоих. Как магических, так и не магических. Правда, Тесея вскоре отвлекла хорошенькая его спутница, а у Ньюта завязался с директором долгий спор, в который вмешиваться было неудобно. — Я отбываю в Англию, Ньют. Мои дела здесь окончены. — Вы собираетесь запросить документы на экстрадицию Гриндевальда? Вопрос был в лоб, совершенно неуместный и чересчур откровенный, заставил обернуться к ним сразу нескольких людей рядом, включая Серафину. — Нет, Ньют. Думаю, МАКУСА справятся без моей помощи. — Вы не можете оставить этого просто так! Они творили с ним страшные вещи — и это только в вашем присутствии! Если бы Ньют видел, что он сам творил потом! Но тому очевидно с лихвой хватило и первой сцены. Бесполезный короткий кусок плоти в луже крови, медленно отсекаемый под неясные вскрики, похожие на мычание, — эта сцена прекрасно врезалась Ньюту в память. — Директор, прошу, остановите это безумие. Будьте благоразумны! — Ньют пытался достучаться до Дамблдора, но тот был непреклонен. Директор теперь уже ненавидел себя за то, что сделал с Геллертом, но все разговоры, как ему показалось, давно исчерпали себя, вызывая лишь застарелую боль; поступая подобным образом, он считал, что спасает многих от страшной участи. Отчасти он был прав, но что-то скребло в душе, а его бывший ученик пытался подлить масла в огонь. — Чего вы от него добиваетесь? — Он должен подписать признание в том, что на его совести несколько десятков миллионов жизней, — Ньют замолчал на секунду и в неверии уставился на Дамблдора. — Он развязал войну, взяв под контроль фюрера Германии. — А ледниковый период тоже он устроил? — не выдержал Ньют. Общение с Литой всё же сказалось. — Показания свидетелей… — Каких?! Каких свидетелей?! Они сейчас будут валить всё на Гитлера и на Гриндевальда! Не был он под заклятьем! Не был! Волхвы востока всё проверили! Ни следа магии! Люди жестоки! Сами по себе жестоки! Терять уверенность в своей правоте не хотелось, и директор попытался возразить, но Ньют явил другую свою сторону, отнюдь не прежнего тихого недоучившегося мага-пуффендуйца. — Когда-то давно вы меня спросили, почему я стал магозоологом. Я сказал, что люблю животных. Это полуправда. Я презираю магов и просто не желаю с ними общаться. Со зверьём всё просто: вот дракон. Либо я его приручаю, либо становлюсь его едой. Вот нюхлер — либо я его спасаю, либо зверёк погибает. А магов я не понимаю. Ни одно животное в мире не мучает себе подобных. Они честнее. А люди захватили территорию и уничтожили все мешающие им виды. А вас... Вас я просто не понимаю. Знаете, я всегда думал, что за всю жизнь знал четырёх порядочных людей, кроме моей семьи. Так вот, я ошибся. Их только трое. Оставим наш бесполезный спор. Ньют развернулся и не стал слушать доводов директора. Сейчас чётко понял, что грязь войны никогда не покинет его. Мир просто сгнил насквозь и, может, лучше забрать Тину и уехать как можно дальше? Что касается Альбуса Дамблдора, тот и не пытался выкрикнуть что-то ему в спину. Брошенные обвинения были велики, но он легко простил бы их, как всегда прощал другим заблуждения и иллюзии относительно себя... Только вот слова Ньюта оказались правдивы, убийственно правдивы, ударив точно в цель среди собственных его сомнений. Не следовало выходить из себя и вымещать весь гнев на ослабевшем Геллерте, не стоило вообще участвовать в пытках, надо было бы прекратить их, а не поддерживать. И определенно надо было любыми путями узнать, что с Геллертом сейчас и подать запрос на выдачу преступника. И он снова возвращался тому же, чем закончил: если бы они оба вновь были вместе в Англии... Все было бы иначе.