Багряные звезды

Ты видишь дрожащее обнаженное тело, беззащитно свернувшееся на шкурах. Ты знаешь, что беззащитность мнима, что дрожь эта не от холода и не от страха, но от ярости. Ты ничего не станешь с этим делать. Ты окликаешь тело по имени — ни звука не срывается с твоих губ, и это жутко, — и оно перестает дрожать. Тело замирает и вскидывается — и ты находишь в нем взглядом остатки той женщины, которую ни один мужчина не мог покорить. Ты тоже — пока что — не смог. Но тебе и не нужна такая победа. От нее тебе нужно куда больше, чем часы страсти и детородное лоно. Ты опускаешься на трофейную шкуру белого тигра и лениво перебираешь чужие огненно-медные волосы. Все, что ты видишь вокруг — трофеи. И она — главная в этой коллекции. Но ты хочешь иного, тебе недостаточно ее тела — ты жаждешь назвать ее женой, ты жаждешь изменить всю страну, ты жаждешь окрасить небо в красный, и у тебя есть название для всего этого. Но сейчас оно не имеет значения. Она все еще не согласна — но и тройного отрицания больше не произносит. Значение имеет только закатный свет ламп, и медь длинных волос, и мягкость золотой кожи ее плеча. Она поддается, гибкая и текучая, но не страсть, а ярость плещется в ее ядовито-зеленых глазах. Ты сцеловываешь оскал с ее губ — во рту появляется привкус крови — и перехватываешь руку с занесенным кинжалом. И вы сплетаетесь, точно змеи, не решившие, чего им хочется больше: убить или предаться страсти. Разница несущественна — так сказано Мефалой и записано мистиками. Ты смотришь в ее глаза, тонешь в ядовитой зелени, полной небесного грома и пламени. Ты знаешь, что однажды этот яд тебя сгубит. Не сегодня. Ворин просыпается привычно рано, до зари, протирает глаза и спешно меняет свою одежду. Он все еще видит ядовитую зелень глаз, медь волос и золото кожи, но теперь его мутит. Может от голода, а может… Ему не хочется видеть сны. Не такие. Его бы стошнило, если бы было чем. Он знает сорт ненависти, плескавшейся в зеленых глазах, — он сам эту ненависть пытается скрыть, спрятать, а затем превратить в клинок. Но ему везет — его госпожа в глаза рабов никогда не смотрит. Но он хочет познать и иное. Власть. Ему снилась власть, и он жаждет ощутить ее въяве. Он не хочет воздавать хвалу Принцу Насилия, и уж точно не хочет гранатовой свадьбы… Но он хочет увидеть ужас в глазах молодой госпожи. Он хочет разрушить ее судьбу, пожрать ее сердце, уничтожить душу. Хочет сломать ее тонкую шею и выточить из позвонков игральные кости. Хочет вспороть ее жилы и обратить кровь вспять, но так, чтобы она умоляла о снисхождении Мефалы. И, может быть, он бы подарил ей смерть. Может быть. Ему нравятся эти мечты. Ворин прикусывает губу и смотрит, не моргая, до рези в глазах, на свои запястья. Толстая кожа рабских наручей, прошитая металлической нитью и на шестнадцать слоев зачарованная — не то, что на что он хочет смотреть. И уж точно не то, что он хочет чувствовать. Но он смотрит, и смотрит, и смотрит, пока тошнота и тянущее, темное, тягучее предвкушение не исчезнут, не растворятся в ненависти. Ненависть он прячет лучше любой из мефалитских жажд. Домашним рабам дают одежду плотней и чище, и кормят немного лучше — но Ворин скучает по звездному небу, пусть и исчерченному решеткой. Так свобода казалась ближе — только протяни руку и выбей железо камнем. Он никогда не решался на это. Его спина еще помнит кнут, жесткий и гибкий, созданный пробивать аргонианскую шкуру. Его госпоже не нравится смотреть на эти шрамы… так правильно. И так лучше. Ворин тихо прокрадывается на кухню и быстро, не жуя и не чувствуя вкуса, сжирает свою миску соленого риса. Солнце скоро поднимется над горизонтом, который сезон уже на востоке, а не на западе, но к этому Ворин привык. Это самая безобидная из вещей, с которой ему пришлось смириться. Он должен поспешить к молодой госпоже. Распахнуть тяжелые шторы, приготовить утреннее облачение, заплести ее волосы… Он надеется, что только этим его утренняя служба сегодня и ограничится. Но у молодой госпожи часто иные планы. Она никогда не зовет его по имени — разве что изредка, во время достижения Башни кричит имя какого-нибудь героя любимой книги. Ворин тоже не называет ее по имени — не имеет на это прав, точно так же, как не имеет права поднимать взгляд выше ее стоп. Ему и не хочется — как бы ни была его госпожа прекрасна. Госпожа не спит, только делает вид — и смотрит из-под густых ресниц за его движениями. Ворин отодвигает шторы с мысленной молитвой Вивеку и его Предтечи — и в стуке креплений ему слышится тихий смех и звон браслетов на щиколотках. И шторы будто сотканы из разрезающей плоть паутины. Он отгоняет наваждение — и пришедшую с ним странную тоску. — Подойди, — приказывает ему молодая госпожа, и Ворин лопатками чувствует ее жадный взгляд. Он подчиняется. Все могло быть хуже — и все бывало хуже. Его госпожа лишь немногим старше его самого — и не имеет привычки угрожать кнутом. Награждать им — тоже. Это все еще лучше, чем было. Это все еще вещь, которую Ворин ненавидит не меньше собственной несвободы. Ворин подходит, следя взглядом за узорами на аликр’ском ковре, и склоняется так, как положено рабам. — Я не хочу одеваться сейчас. Ее голос красив и медодичен, но Ворину хочется вбить его во вскрытую глотку и выломать затем ребра, чтобы ее нагая грудь не породила больше не звука. Однажды он это сделает. Но сейчас Ворин послушно опускается на колени и сгибается, почти касаясь лбом пола. Тонкие девичьи ступни опускаются ему на спину, пальцы какой-то из ног перебирают остриженные по недавнему приказу волосы… Он целует ее стопы, когда она позволяет. И привычно — и равнодушно— поднимается поцелуями до колен. И еще выше. Ворин закрывает глаза и мысленно повторяет услышанные когда-то кантаты Вивека. Ему нравятся строки про кровь разбитых сердец и уничтоженных Домов. Может быть, госпожа думает, что он жмурится от благоговения и счастья — хотя, скорее всего, не думает о нем вовсе. Ворин для нее никогда не был ни выше, ни вровень. Он всегда — бессловесное животное, вещь без имени и души. Он щекочет языком ее нежную кожу, все еще крепко закрыв глаза. Он не открывает их даже когда она до боли впивается в его лицо ногтями или тянет за волосы. Он ненавидит — и во взгляде его наверняка плещется черный яд и багряное пламя ярости. Она не должна увидеть этого. Не сейчас, пока его руки скованы рабскими наручами, а сам он лишен и мечей, и зубов. Ворин не совершит той же ошибки, что женщина из его сна. Он умеет терпеть и ждать — и не позволит выбить из пальцев клинок. Госпожа стонет и сильнее тянет за волосы, заставляя подняться выше, прижаться, приступить поскорее к делу… он знает, что ей нужно. Знает ее любимые тропы к Башне. Она заставила их запомнить — и за это он когда-нибудь вырежет на ее нежной коже собственные сплетения троп. Но сейчас Ворин подчиняется, поддается, пока ее похоть не сменилась злобой. Касается кончиком языка ее лобка, шмыгает носом, притворяясь, что наслаждается запахом пота и не только… Ворин не жаждет ее, не вожделеет — и не мечтает о том, чтобы стать с ней вровень. Он хочет превратить молодую госпожу в кусок визжащего мяса. Он хочет объединить рабов. Он хочет окрасить знамена Марети в кроваво-красный. Он уже придумал название для всего этого. В его госпоже нет ни искры небесного пламени, ни капли змеиной силы… но если она хочет видеть в нем страсть, преданность и влюбленность — Ворин научится о них лгать. И Ворин будет. Пока что.