Багряные звезды

Нед перед тобой носит ожерелье из языков – и большая часть из них тоже недские. Его волосы спутаны, его наполовину седая борода всклокочена, его лицо, покрытое грязью, потом и копотью, иссечено морщинами и отмечено усталостью… но взгляд его, льдисто-синий, пылает ненавистью и непокорностью. Ты любишь ломать ему подобных. Ты срываешь с него ожерелье из человеческих языков и втаптываешь в грязь и пепел. Ты концентрируешь меж пальцев багряное пламя и сжигаешь ему бороду вместе с губами и кожей. Ты ломаешь ему колени и стопы, чтобы он не смог стоять с тобой вровень. Этого все еще недостаточно. Он все еще находит в себе силы смотреть надменно. Ты усмехаешься, и оскал твой подобен улыбке Боэты, слившейся с Мефалой в страсти. Ты цепляешь его за обгоревшую, истекающую кровью и сукровицей челюсть и тянешь вверх, будто для поцелуя. Твои пальцы – темное золото, светлая бронза, твоя ладонь исчерчена знаками Падомай, и вьются те знаки до локтя. Твои ногти разрывают недские щеки точно бумагу. Нед хрипит от боли, бешенно вращает глазами, старается укусить… ты разжимаешь стиснутые зубы кинжалом и надрезаешь жилы. Недская кровь заливает пальцы, течет по шее на нагую грудь – челюсть, лишенная поддержки, падает вниз, позволяя добраться до беззащитного языка. Теперь ты видишь в чужом взгляде ужас. Тебе нравится этот вид. Горло неда плотно перетянуто удавкой из сырой кожи его собрата – он не может Кричать, но ты все равно сжимаешь его глотку скользкой от крови и слюны ладонью. Ты чувствуешь, как силится нед вдохнуть полной грудью, как лихорадочно ходит его кадык, как пульсирует в жилах кровь. Ты скалишься шире и шипишь на омерзительной недской речи проклятия. Ты отрезаешь язык – и тут же бросаешь его в грязь, к оголодавшим нечистым тварям. Ты знаешь, что значат для северян языки. Нед хрипит, брызжет кровью, и по грязным, сожженным щекам его текут крупные слезы. Ты смотришь на него еще немного – и тоже бросаешь в грязь. С ним ты закончил – тебе нужны новые пленники. Мистик ПСИДЖ за твоим плечом записывает данные в свиток. Кожа под бинтами нестерпимо пылает и чешется, но Ворин уже привык ко всему этому. К глазам подступают слезы, и он зажимает глаза ладонями: соль – последнее, что нужно его ожогам. Правый глаз все еще видит слегка мутно, но зрение должно восстановиться. Так сказал ему бесплотный голос спасителя – и кто такой Ворин, чтобы с ним спорить? Левое запястье тоже дергает и нестерпимо жжет – именно эта рука приняла на себя удар колдовского пламени и защитила глаза… и лучше так, чем лишиться зрения, но Ворину все равно больно. После сна хочется содрать с рук кожу – ему все еще кажется, что их заливает чужая кровь. Ворин тянется к кувшину с водой, но промахивается и сбивает тот вниз. Металл не разбивается и даже не гнется, но вода из него разливается по латунному полу. Ворин мельком смотрит в свое отражение на темной воде – и тут же с криком отшатывается и невидяще смотрит в стену. У его отражения нет глаз и нет кожи – лишь алое мясо и блестящая от крови кость. В провалах глазниц клубится первородная тьма. Ворин уже видел это – и никогда не хочет увидеть вновь. – Триблагие АльмСиВи, защитите от зла и влияния Шармата… – Ворин молится, но ни звука не слетает с его обожженных губ. Во рту сухо. Нестерпимо хочется пить. Он сгибается в приступе тошноты, но на пол падает только желчь. Что-то неподалеку тихо щелкает, и темную комнату заливает тусклый, бездушно-белый свет. Ворин поднимает голову, прищурив глаза. В двери стоит смутная фигура, и Ворин узнает ее, даже не видя четких очертаний. Эта фигура стояла за его плечом в навеянном Шарматом сне. Эта фигура выжжена под его веками. Отец Таинств. Си из АльмСиВи. Его живой бог. Ворин хочет пасть ниц, но его ведет и шатает – он лишь заваливается набок. Ворин пытается встать, но в его обожженных руках нет силы. – Хватит. Оставь, – приказывает ему бог, и Ворин не может не подчиниться. Двемеритовые когти стучат по полу, шелестит ослепительно-белая ткань одежд – Ворин не смеет поднять на божество взгляда. Двемеритовые пальцы вцепляются в его волосы без намека на ласку и нежность, вздергивают голову, заставляя смотреть в глаза. Ворин смотрит, но не видит ничего, кроме сочащегося из чужих ало-золотых глаз серебра и циана. – Приветствую вновь, осколок… Он называет имя, но Ворин его не слышит за щелканьем и током крови в ушах. Ему кажется, что он слышит далекий барабанный бой… – Еще не время. Ворин закрывает глаза. Свитки заполняются новыми данными. Ты входишь в шатер своей жены, но ее там нет. К твоим плечам льнут красные и черные перья индорильских крыланов, твоц лоб стянут короной из кости и обсидиана – ты уже привык к этим ощущениям. На расшитых подушках сидит двемерский полукровка, и в металлических пальцах его зажата трубка скуума. Он говорит что-то, но ни звука не срывается с его тонких губ. Ты не можешь прочесть ни слова – ты не знаешь этого языка. Нет. Не так. Ты знал его, но забыл. Металлические пальцы протягивают тебе трубку – и ты берешь ее, не страшась ни яда, ни магии. Ты хортатор и ты – высшая сила, с которой никогда не сравниться даже мистику ПСДЖ. Твои руки – темное золото, светлая бронза, и начерченные на них знаки Падомай вплавились глубже, чем в кости. Трубка скуума лежит в них так, как должно. Ты затягиваешься, глядя в водянистые, бледно-розовые глаза полукровки. Тот не выдерживает взгляда – склоняется так, как должно кланяться перед правителем и божеством. Ты не успеваешь заметить в его взгляде ненависть. Или успеваешь – но тебе все равно. Пары скуумы пьянят, оседают на языке горьковатой сладостью, и взгляд твой плывет, и цепляется за тонкую бледную кожу, за синие вены, за бесцветные волосы… Ты затягиваешься, пока пальцы не заполняются скрибовым желе, пока трубка не выскальзывает на цветастый ковер… ты тянешься за ней, но взор твой попадает в плен узоров, и ты вьешься им в такт змеей мабригаш, сливаешься с рекой… Горячая бледно-серая рука накрывает глаза, холодная двемеритовая кисть поддерживает за плечо, помогая встать. Ты не хочешь вставать. Ты хочешь целовать обжигающие льдом и пламенем пальцы. Ты хочешь вплавиться в тонкую грудь, пересчитать пальцами выступающие позвонки вечно ссутуленной спины… И кто мер перед тобой такой, чтобы спорить? Ты целуешь его пальцы, его ладонь, его хрупкое запястье – и ловишь враз потемневший взгляд. Бледные веки тут же закрываются, лицо искажается мукой – он любит лгать, что не может смотреть в лицо хортатора. Ты знаешь, что он смотреть хочет. И ты готов ему это дать. И он готов тоже. Вам обоим нужно скрасить часы до возвращения твоей супруги. Она никогда не была против меняться с тобой любовниками. – Ты режешь неправильно, – говорит Сота Сил, накрыв руку с зажатым скальпелем. Ворин вздрагивает всем телом и с усилием расслабляет кисть, позволяя себя вести. Он все никак не может привыкнуть к присутствию рядом бога, и тело его неизменно замирает и подчиняется. Бинты давно сняты, и его лицо, навеки изувеченное ожогом, явно интересует Сехта. Ворин никак не может принять такое внимание. Он лишь песчинка, пыль перед живым божеством, но божеству на это явно плевать. Сота Сил называет Ворина своим учеником, и это куда больше, чем он мог бы просить. “Будь благодарен, – неизменно звучит в его мыслях голос Лусианы. – Но не смей полюбить.” Ворин посылает ее к скампам. Он восхищен АльмСиВи и сердце его и до спасения полнилось искренней верой и любовью… Теперь же он знает, что его боги действительно живы. В груди Сота Сила бьется сердце и беспрестанно качает темный ихор. У Ворина нет больше сердца, но в жилах его тоже есть часть божественного ихора. Это – дар Сехта. Ворин никогда не посмеет об этом забыть. Плоть под скальпелем режется легко, точно масло. Ворин знает названия всех мышц, хрящей и костей, и некоторые из них даже может написать. Сехт научил его этому – и еще большему. Бесцветные волосы щекочут Ворину шею – Сота Сил склоняется ниже, почти прижимается к спине грудью, и достаточно лишь перестать нависать над погруженным в стазис телом, откинуться назад, и получится потереться плечами и затылком о грудь бога… Ворин не движется и почти не дышит. Сота Сил тихо хмыкает куда-то ему в затылок – и отстраняется. Скальпель в руке Ворина вновь начинает дрожать. К твоей спине прижимается обнаженная женская грудь, к твоей груди – острые лопатки другого мужчины. Ему холодно, он дрожит из-за вживленного в плоть металла, и даже чары тепла и жар тел не способны его согреть. Твоя голова покоится на коленях близкого друга – он же поддерживает над всеми вами чары. В краю северян почти невозможно согреться, но вместе ни одному из вас не холодно по-настоящему. За шатром завывает ледяной горный ветер, и хоть полог задернут плотно и закреплен чарами, сидящий подле него страж дрожит. Ты звал его присоединиться, но он лишь покачал головой и покрепче обнял свой крюк погонщика нетчей. Ты не убеждаешь его, лишь крепче прижимаешь к себе бледное тело и утыкаешься лицом в бесцветные волосы. Твой слуга, который никак не желает называться равным, подходит к стражу и накидывает на его вздрагивающие плечи свой плащ. Ты знаешь, что ненависти меж ними не меньше, чем любви, но не собираешься в это вмешиваться. Те, с кем ты сплелся в тесный клубок, ненавидят тебя точно так же, как и любят. Вам всем неизвестны иные чувства. Ты хочешь попросить своего друга перестать держать чары и тоже хоть немного отдохнуть, но тот лишь качает головой и, склонившись, гладит твою щеку и стирает соль с твоих губ. Ты закрываешь глаза и хочешь увидеть во сне небеса, окрашенные тобой – всеми вами – в красный. Ворин благоговейно целует чужую шею, ведет языком по стыку металла и плоти, и крепко жмурит глаза. Он не может, не смеет смотреть в лицо своему партнеру – он не умеет смотреть. Ралсин Марети никогда этого не требовалось. Напротив, ей льстило то, как рабы опускают взор и стоят перед ней на коленях, нагие и трясущиеся от ненависти и страха. Сота Сил – не спесивая смертная девка, урвавшая толику власти по праву крови. Сота Сил – бог, и тело его священно. Ворин не смеет на него смотреть, хоть и знает – ему позволено. Он смотрит на Сехта украдкой, краем глаза, и каждый раз ноги подламываются сами собой. – Ты не раб, – говорит ему бог, усмехаясь, точно Мефала. – Не смей опускаться на колени даже передо мной. Ворин неизменно кивает, клянется не совершать более подобной ошибки, и ему самому тошно от того, насколько он на самом деле привык быть жалким червем подле чужих ног… И каждый раз нарушает клятву. Двемеритовые когти царапают его спину, перекраивая давние шрамы. Божественная плоть прижимается к его плоти, тонкие губы скребут по несовершенной коже. Ворин горит и плавится в руках своего бога – и ему кажется, что он знает эти касания. Еще до рождения знал. Сехт редко дарует ему часы счастья, и еще реже доходит до Башни с ним вместе, и Ворину неизменно за это стыдно. Он готов отдать своему богу и тело, и душу – но Сехту не нужны ни тело его, ни душа. Сехт вглядывается в его лицо, что-то в нем ищет – и не находит. Все, что Ворин способен ему дать, Сота Силу не нужно. – Еще не время, – отвечает Сота Сил на все незаданные вопросы. – Уже не время, – говорит Сота Сил, когда Ворин пытается вырвать из груди то, что заменило ему сердце. – Ты еще спишь, – шепчет Сота Сил, когда Ворин как никогда бодр. Лусиана смотрит на все это с осуждением. Ворин ее не слушает. Ей никогда не понять истинной любви к богу, бескорыстной и искренней. Ее лицо обожжено, и ее сердце обожжено тоже – она жаждет получить от Сота Сила то, что он никогда не обязан был ей давать, хоть и мог. Ее мысли полны ненависти и любви, и это делает ее почти-велоти. – Ты будешь страдать, – говорит она с горькой усмешкой, и Ворин пропускает все ее слова мимо ума и сердца. Касания бога, его дары, его поцелуи уже награда, которую он никогда не осмелился бы просить. Лусиана качает головой, и обожженные губы ее кривятся в вечной муке. Лусиана неспособна улыбаться ни губами, ни взглядом. Ворин заново учится мимике по ее лицу. – Он неспособен любить. Он не умеет быть милосердным. Он дарует – и он отнимает столь же легко, сколь дышит. Я не знаю, что он придумал для тебя, но знаю, что ты не будешь к этому готов. Лусиана скалится, Лусиана хмурится, Лусиана пытается оттолкнуть и предостеречь… Поцелуи Сехта горят на его коже незримыми ожогами. Ворин никак не может избавиться от ощущения, что чувствовал их много раньше. Иногда ему кажется, что под божественными касаниями плоть его изменяется, становится темным золотом, светлой бронзой… Но это лишь отблеск ламп на энергии молний. Об этом Ворин думает каждый раз, пока не теряет способность мыслить, сдаваясь под страстью живого бога. Об этом Ворин постарается не вспоминать, когда наконец проснется.