Багряные звезды

В Министерстве Правды темно, холодно и до першения в горле сухо. После влажного жара Вивека это могло быть даже приятным… но это обманчивое впечатление. Ворин идет с высоко поднятой головой, стараясь не дрожать и не облизывать нервно пересохшие губы, и у него это получается. Наверное. По обсидиановым линзам индорильских шлемов не прочитать. Эндрин Ллетан же старается на Ворина не смотреть – и сам Ворин не решается посмотреть в единственное открытое лицо. Ворин знает, что подвел и мастера Высокого Собора, и весь Храм, но не может найти в себе ни капли раскаяния. Ворин хороший актер, и ему не жаль, что он воспользовался этим талантом… Но он недостаточно хорош, чтобы сыграть раскаяние там, где не чувствует вины. Так было бы правильней, так было бы проще – но разве сможет он входить в Храм с чистым сердцем и распахнутой душой, если само это право было получено ложью? Воин-Поэт носит доспехи из лжи, но перед паствой он обнажается и надевает водное лицо, и несет его с гордостью, и то высший дар его любви. Ворин всего лишь вчерашний послушник, младший священник – и он не стал и не станет лгать. Баар-Дау гудит от стонов грешников, и живых, и уже умерших, но Ворин не зажимает ушей и не отводит взгляда от извилистых переходов и темного, алчного камня. Многослойная мантия Храма не слишком защищает от холода, но это лучше одних лишь штанов и рубахи. Ему позволили сохранить лицо и войти в Министерство Правды достойно: без цепей на запястьях и с храмовой мантией на плечах. Но едва ли ему позволят таким остаться. Ординаторы впереди замирают, и Ворин от неожиданности оступается, лишь чудом удерживая равновесие и не влетая в резной наплечник лицом. Ключ проворачивается в тугом замке с излишним, но явно намеренным скрежетом – едва ли найдется в Баар-Дау хоть один обветшавший замок или несмазанные петли. В темную комнату Ворин входит с поднятой головой, хотя все тело его содрогается от холода. Лампы вспыхивают, подчиняясь краткому жесту ординатора-мага – и Ворин может наконец различить что-то, кроме оттенков тьмы и тусклого блеска золоченого хитина. Цепей он не видит, как не видит решеток. Обычная комната, почти уютная – насколько может быть уютной комната в самой суровой из тюрем. Ординаторы не садятся в многочисленные кресла – и ему не предлагают сесть. И Ворин стоит, и смотрит прямо и равнодушно в безмолвные посмертные маски, все еще не решаясь обратить взгляд на будто бы враз постаревшего Эндрина Ллетана. – Брат Ворин Телас, вы знаете, зачем вы здесь? – говорит один из ординаторов со знаками Ордена Инквизиции на груди. – Знаю, – отвечает Ворин, и голос его не дрожит. Он знает – и это объективная истина. – Брат Ворин Телас, вы знаете, в чем вас обвиняют? – Мне не предъявили официального обвинения, – его голос все еще ровен, ведь это – формальная истина. Его спрашивали о другом, и все это понимают, но Ворин не хочет лгать. И он не будет. Он пройдет по самой границе правды – и это его способ носить водное лицо. – Вы знаете, о чем мы спрашиваем, – и это не вопрос ни в звучании, ни в значении. Ворин запрещает себе оскалиться. – Знаю. Мой ответ неизменен. Я не знаю официального обвинения. Эндрин Ллетан тяжело вздыхает. Ординаторы, вставшие прежде полукольцом, делают шаг вперед. Ворин запрещает своему телу дрожать даже от холода. Ординатор со знаками Ордена Инквизиции якобы невзначай касается ножен и складывает на груди руки. – Брат Ворин Телас, вы обвиняетесь в нарушении присяги и осквернении Храма своими поступками. Вы запятнали себя недостойной игрой в театре сэрджо Хлаалу Крассиуса Курио. Ворин вдыхает на тройной счет и выдыхает на четверной – так же, как всякий раз перед выходом на сцену. Публика не оценит его игры – публика не должна и тени игры увидеть. Отсутствие реакции – лучшая из наград. – Брат Ворин Телас никогда не переступал порога театра сэрджо Курио и точно не мог там играть. И это – истина. Брат Ворин Телас действительно этого не делал. Но про мера, надевшего эту маску, никто не спрашивал. – Но вы все это сделали. Вы сменили одежды и представились иным именем, и без малого год числитесь в этом сбо… этой… труппе. Инквизитор постукивает пальцами по нагруднику. Эндрин Ллетан снова вздыхает – и прикрывает лицо рукой. – Это так. Я пришел туда, как оборванец Гелс Салви, так назвался и таковым меня знали другие актеры. И это – истина. Он не раскрыл своей личности ни перед кем, кроме Краса – и то лишь потому, что сэрджо Хлаалу Крассиус Курио увидел Брата Ворина Теласа во время проповеди. – Называли ли вы свое настоящее имя сэрджо Хлаалу Крассиусу Курио? Ворин молча качает головой – и позволяет своим губам дрогнуть в улыбке. – Я никогда ему этого не говорил. И это – истина. Они никогда об этом не говорили, хоть и оба знают, где и под какими именами друг друга видели. И об этом Ворина не спросили. Инквизитор цокает языком – он знает, что ответ правдив, и не может поймать Ворина на лжи. Инквизитор откашливается, вновь постукивая по нагруднику пальцами. На этот раз – чуть более раздраженно и нервно. И раздражение звенит в его хриплом, вкрадчивом голосе, разлито в холодном и сухом воздухе Министерства Правды. – Есть основания полагать, что вы, Брат Ворин Телас, вступили в незаконную связь с сэрджо Хлаалу Крассиусом Курио и проводили с ним запрещенную Храмом практику Пронзания Второго Отверстия. Ворин поводит плечами, похрустывая позвонками, и отражает чужую позу, скрестив на груди руки. – Брат Ворин Телас не мог вступить ни в какие связи с сэрджо Хлаалу Крассиусом Курио, поскольку тот не знает Брата Ворина Теласа. То же касается запрещенных практик. Один из ординаторов не выдерживает, выходит вперед и хватает Ворина за ворот. И шипит прямо в лицо, тускло сверкая алыми углями из глубины обсидиановых линз. – Не увиливай, шлюха. Ворин приобнажает зубы и вздергивает подбородок – ординатор выше почти на голову, но смотреть на него снизу вверх у Ворина нет никакого желания. Он узнал голос. И Таврес Одретти, конечно же, тоже его узнал. – Не помню, чтобы хоть раз брал у партнеров деньги. И это – истина. Таврес Одретти знает это получше прочих. Он разжимает кулак и плавно отступает на полшага, не возвращаясь в строй. Инквизитор неодобрительно цокает, но никаких приказов не отдает. Он откашливается, выдыхает сквозь маску с тихим присвистом – и сдается. – Хорошо. Где и как сэрджо Лаалу Крассиус Курио трогал актера Гелса Салви? Ворин прячет оскал за растерянным и расстроенным выражением. Инквизитор, верно, чувствует свою победу… Но это худший из его вопросов. Ворину не нужно на него лгать, чтобы спрятать правду. Потому что с Гелсом Салви Крассиус Курио не спал – и не трогал за гранью приличий. Они спали, когда Ворин назвался “Гехтом”, а Крассиус – “Крантием”. И они спали, когда Ворин уже не был в чужих глазах Гелсом – но еще не был назван Ворином. Они действительно об именах ни разу не говорили. Но Ворин удерживает незримое водное лицо, и не позволяет улыбке проступить сквозь правильные эмоции. Он, Брат Ворин Телас, действительно смущен, обескуражен и расстроен подобными подозрениями. – Простите, мутсэры, у меня не найдется слов, чтобы описать произошедшее правильно и не осквернить ничей слух… Ворин не видит лиц ординаторов, но видит лицо Мастера Ллетана – печальные складки у губ и напряженные брови… он не хотел предстать перед ним невинным, запутавшимся мальчиком, но не станет разубеждать. Он не соглал – и не ему развенчивать заблуждение. – ...Но я могу показать, если позволите. Инквизитор молчит, и никто не осмеливается нарушить его молчание – Ворин опускает в пол слишком бесстыдный взгляд… и стремительно выбрасывает руку в сторону Тавреса. Золоченый хитин перчатки обжигает холодом, и вздрогнувшие оттого пальцы создают подходящее впечатление… Это все еще не ложь, и не вина Ворина, что кто-то может перепутать луны в небе и их отражение в луже. – Мессир Курио брал мои руки так, – Ворин оглаживает промасленную кожу перчаток большим пальцем, ведет остальными по хитину пясти, не поднимаясь дальше незримой черты приличий. Никто не помнит, почему нельзя касаться велоти выше запястий, но помнить о том и не нужно. Так теперь правильно. Так теперь принято. И не им спрашивать, почему. – Так он проверял, насколько хорошо легла краска и держатся на кончиках пальцев когти. Таврес дышит шумно и смотрит яростно, но все же позволяет себя касаться – и Ворин едва удерживается, чтоб не оскалиться, не подмигнуть, не провести по губам кончиком языка… Все же они давно объяснили друг другу то, что требовало объяснений – и объяснили доходчиво. Ворин кладет обе ладони на широкие плечи, легко похлопывает и намечает касания к горлу. – Так он смотрел, насколько сидит на моих плечах костюм – он все же сшит под аргонианскую женщину… И смотрел, не обнажает ли ворот не покрытую краской кожу. Я не тот актер, на которого следует сильно тратиться. Он скользит руками дальше, к лицу, но замирает, будто не смея продолжить. – Чего замер? – хрипит Таврес, и все притворяются, что дело в сухости воздуха. Они лгут, но Ворин прощает им эту ложь. – Я не хочу осквернять дальнейшим лицо Святого. Инквизитор кивает, и Таврес с рыком снимает, почти сдирает шлем. Его правильный, ровный лоб покрыт потом, точеные скулы почти-очаровательно темны от… Разумеется, от игры тени и света, не больше и не меньше. Ворин пробегает пальцами по лбу и скулам, оглаживает кончиками виски, заправляя за уши слежавшиеся волосы… – Так он поправлял ремни, поддерживающие маску, – Ворин вдруг резко сжимает чужую челюсть и излишне жестко проводит большими пальцами по подбородку, едва не коснувшись губ краями ногтей. – А так – втирал краску и клей. Ящерице ведь нужна нижняя челюсть? Ворин отпускает еще сильней потемневшее лицо, складывает на груди руки и обходит застывшего ординатора по кругу. Останавливается там же, где был – и прицокивает языком. Пожимает плечами и бросает на ординаторов виноватый, извиняющийся взгляд… И звонко, хлестко, до гула в ладонях хлопает Тавреса по покрытой бирюзовым бархатом заднице. Сминает пальцами юбку, вздергивает почти до поясницы – и резво отскакивает назад, опасаясь удара в горло. – Хвост, – поясняет он с ровным лицом. – У любой аргонианки должен быть сильный хвост, и, полагаю, именно эту сцену могли увидеть обеспокоенные обыватели… Таврес тянется к оружию, но замирает, подчиняясь молчаливому жесту командира. Ворин старается не ухмыляться – и не смотреть на потемневший край шеи под неплотно надетым шлемом. – Достаточно, – Инквизитор почти рычит, и Ворин смиренно складывает у живота руки, опуская взгляд. Он сделал все, что мог. – Нет состава преступления, дальше с тобой разберется Храм. Эндрин Ллетан вздрагивает и поджимает губы. В его глазах нет сочувствия – но и ненависти нет. – Брат Ворин Телас, – голос Мастера Ллетана тих и сух, и Ворин вскидывается на звук, все еще избегая прямого взгляда. – Твои действия не преступны, но могут смутить благочестивый разум. Тебе запрещено показываться в Вивеке до особого распоряжения. Надеюсь, Балмора сумеет научить тебя смирению и благочестию. Ворин склоняется в поясном поклоне. – Посмотрим, – Ворин говорит беззвучно, едва шевеля губами. – Я еще вернусь сюда в грохоте грома. И это истина. *** Таврес Одретти стоит, преклонив колена, и не смеет поднять даже взгляда. Индорильский шлем зажат у него под мышкой, и золоченый гребень почти касается самым краем земли. Хортатору Ворину-Нейт Теласу нравится то, что он видит. – Знакомая картина, – он не говорит, почти шипит, обходя Тавреса по дуге. – Кажется, так уже было. Таврес молчит, лишь веки его стыдливо вздрагивают. – Или не было. Это ведь было не для меня… – Мой хортатор, – шепчет Таврес с отчаянием и мольбой. – Я не знал, но уже тогда… – Подрочил на мою посмертную маску. И я знаю – ты страшишься расплаты… Но мне все равно. Ворин прищелкивает каблуком и замирает так, чтобы Таврес видел лишь край его золоченых сапог. – Но не одно лишь это мучает тебя все эти годы, верно? – Ворин усмехается, и во взгляде его пылает ледяное пламя Обливиона. Таврес молчит. Он многое хочет сказать – но сказать ему нечего. – Ты ведь хочешь узнать, как сэрджо Хлаалу Крассиус Курио трогал меня? Таврес молчит. Таврес шумно сглатывает. Это достаточный – и самый правдивый из его ответов. – Так вот, – Ворин склоняется к самому его уху и тихо и жарко шепчет, точно аспект двуединой Мефалы. – Ты никогда этого не узнаешь. Тебе уже есть, на что фантазировать. Зажатый под мышкой шлем едва заметно дрожит – и подметает пол гребнем Ворин разгибается и уходит, постукивая каблуками по черной плитке. Ему не нужно прошлое – и не нужны те, кто хотят видеть в нем только маски. Особенно те из них, что носил мертвец. И это – истина.