Вольному воля

Дыши-дыши, пока я не слышу©

Школа пахнет мокрым — ебучим скользким полом, сырым мелом из-под тряпки, который крошится между пальцами и не пишет ни буквы, ни цифры, ни слова «хуй». Школа пахнет мокрым, а когда Мирон говорит, что свалит — неожиданно становится легче дышать. Слава не знает, не замечает этого, конечно, дыхалочка у Славы Машнова слабая, курить не надо было с десяти лет, а когда Мирон говорит в сторону куда-то, кому-то — «сразу после одиннадцатого сваливаю, мэн», можно всё. Или всё делается проще — совсем вдруг простым, да? Можно слушать чужой пиздеж (про книги, про хопчик, про свободу слова и всю эту остальную эзотерику) совершенно спокойно, греть уши за соседней партой — последней в ряду у окна, а сам Слава сидит на ряду центральном, царское место у Славы, Слава не обращает внимания на бухтящего под боком Андрея и слушает. Как Мирон пересказывает сюжет то ли чересчур хуевого клипа, то ли докторскую своего бати. Теперь вот можно. Не зашкварно теперь и пялиться на чужое плечо — плечо и плечо, под рубашкой видно, что тощее, не как у Славы. Ещё у Мирона постоянно краснеют уши — но не кончики, а верхние чуть загнутые краешки, Слава такого ни у кого не видел. Как же просто сейчас всё делается, прямо азарт берет Славу, злой кураж: а раньше не мог в известность поставить, сука? Слава че, зря, оказывается, столько лет, столько зимних сонно-промозглых дней на Мирончика выебывался на этого, картину гнал, сука, какой же… Какой же он уебок, на самом деле, Фёдоров Мирон Янович из одиннадцатого «Б», ну и какой же Славе профит с его бегства заграничного, а — а пёс его знает. Мирон вот знает английский лучше их англичанки Светланы Сергеевны, это понимают все — даже пыль в морщинах Светланы Сергеевны. Когда Слава говорит: «Ай вонт ту белив», морда у Мирона идёт страдальческой рябью. За это Андрей предлагает морду чужую подправить слегка, но Слава мычит отрицательно, не-а, этот жизненный этап они прошли — и не сказать чтобы с весомыми результатами. Во-первых, Мирон в шестом классе сказал про Славу обидное — потому что пизд… неправда — слово «гнойный». Потому что у Славы на носу вызрел пиздатый такой и огромный прыщ, Славу даже в больничку хотели класть, но это же не повод, да… Короче, тогда они сцепились до кровавых слюней, ну, как сцепились — Слава сразу проходочку в ноги организовал, потом сел сверху и от души пару раз успел приложить сосредоточенного Мирона затылком об пол, и ещё губу разбил, и хуй там плавал вообще. Мирон язык не прикусил совсем, только их со Славой потом заставили час просидеть в маленьком душном кабинете у психолога «бабки Марьи». Мария Николаевна ее звали, да никто так за глаза не говорил, а в кабинете реально душно было, откинуться можно, Слава поэтому не слушал особо про методы избегания конфликтных ситуаций. Слава смотрел на то, как у Мирона шея с красным отпечатком воротника торчит из плеч, и думал, хватит ли обхвата одной его ладони, чтобы… Во-вторых, Мирон не распускал соплей. Пиздить его было хоть и очень увлекательно, но всё равно отдавало экзистенциальным ощущением бессмысленности (это Мирон сказал, ну, про «экзистенциальную бессмысленность» — классе в девятом, когда Андрей пинком отправил его кроссовок куда-то за пределы школьной ограды-вселенной. Потом Мирон сказал: «Хуй физической культуре» и прогулял кросс на пять километров). Мирон никогда не убегал. Ну то есть вообще. Даже когда вполне себе мог — Слава поймал себя на мыслишке как-то, что даёт ему нехилую фору временами. Мирон снимал очки и лупоглазо пялился в ответ, и не молчал. Никогда не затыкал лягушачьего большого рта, и очки Слава у него забирал только три раза — без очков глаза чужие становились чересчур, непропорционально на угловато-странном ебале огромными, а ещё Мирон начинал двигаться с едва заметным сомнением, неуверенностью, опаской… От всего этого у Славы делалось непонятно на душе, Слава кидал очки в Мирона не слишком сильно, без замаха и сваливал тогда, потому что в-третьих… В-третьих, если побыть рядом с Мироном дольше критического временного отрезка приходилось-удавалось Славе, то на смену простым и ясным желаниям: прописать в живот, начистить морду, плюнуть скользко и ядовито словами, приходили другие. Другое. Например, привести аргументы за целесообразность Октябрьской революции или выпить пивка из одной бутылки, вытирая горлышко рукавом, посидеть на детской площадке рядом, молча, соприкасаясь локтями и коленями, или послушать музыку (наверняка хуевую, но все же) из его старого эмпэтришного плеера, с которым Мирон таскается в школу и из школы, ну… Ну и знает он английский, а Слава не знает, кроме парочки матных слов и ещё рандомных словосочетаний из далекого детства (про «счастливого Нового Года» и про «мой домашний питомец»). Ну и свалит он из России, сбежит на далекий и сияющий Запад, а Слава тут останется, где родился — там и пригодился, за пятнадцать косарей, ага, ну и что с того… А то, что у Славы отпускает между рёбрами. Легко-легко становится Славе — с глаз долой, из сердца вон, а пока, значит, можно. Слава сидит на своём царском месте и слушает-слушает, смотрит-смотрит, «Дырку во мне сделаешь, Славик», — говорит Мирон и не улыбается на стандартное «дырка у тебя в жопе, а это — отверстие», и ещё потом говорит: «Ладно». — Нихуя не ладно, — горячится Андрей, — почему ты с этим уродом бухаешь, Слав, а мы тебя… «Бухаешь» с Мироном, как же. Мирон пьёт только когда не пиздит, а пиздит он постоянно. Серьезно, у Славы нехорошее чувство поселяется в груди, что на самом деле Мирону глубоко похуй — кто перед ним, в какие уши воду лить, не пиздят (коленом по почкам), не пиздят (вслух, перебивая) да и… Чтобы проверить это (чтобы Мирона заткнуть), ни для чего ещё другого, конечно, Слава хлопает его раскрытой ладонью по колену: — Завались-ка на секунду, товарищ дезертир, — говорит Слава и чувствует, как по коже ладони той самой расползается краснота ожога, начинают пузыри надуваться, это пиздец, Слав. Колено у Мирона горячее, бутылка с пивом — живо, в руку надежным хватом — не помогает опять, Мирон не дергает коленом, не сбрасывает его руку, не обращает внимания. Слава отдергивает — отдергивается — сам, больно, а следов не остаётся. Мирон не обращает внимания, не задаёт вопросов. Мирон просто кивает на его пустое правое запястье: — Сильно ждёшь? — и Слава ничего не может пиздануть в ответ, потому что у Мирона тоже пусто и гладко на месте Имени, и он совсем не ждет, по ходу, раз собирается сваливать, и как он встретит… — В рот ебал эти Пары небесные, — говорит Слава и ногтями карябает верхний слой кожи, чтобы не пришлось высматривать там чёрные буквы, ну его нахер, — живут же люди и так. Живут — с другими, никакими не небесными и не предначертанными, нормально, нормально всё. Вон у мамы с батей совсем другие имена. И у тети Люды. И у соседки бабы Нюры, вообще, шептались, что Имя женское, а у ее мужа — мужика какого-то, и ничего, и нормально, и хватит… Мирон смеётся над какой-то хуйней. Мирон смеётся, наклонив голову к самой парте и мучительно дергается в плечах и спине, у него слипаются ресницы и краснеют крылья носа, Слава не вывозит. В конце концов — Мирон и вправду уезжает сразу после экзаменов, кто бы стал о таком пиздеть, Слава почти не ссыт, когда снова хлопает его по колену и — оставляет руку. Похуй на пузыри по коже, на то, что колено ненормально острое, горячее, на то, что Мирон, так-то, совсем не тёлочка, не место для ладони Славиной Мирон совсем, но как ещё по-другому, дальше, Слава не знает. Не вывозит. А Мирон не затыкается, но и не отодвигается, не убирается из-под руки, карт-бланш на колени свои костлявые — Славе, а Слава не знает, как — словами бы надо, через рот, Мирон же… Словами Слава пытается, конечно, а выходит все равно про «уедет», «уедешь», в Германию, а потом в Лондон, скорее всего, как у отца с работой сложится, да. — Да, Слава, — Мирон в слова может, в отличие от. — Ноу хомо, Слава, разумеется, — очень серьёзно говорит Мирон, а потом все-таки начинает ржать в голос, взахлёб, трясётся всем телом, и чтобы его заткнуть, притормозить чтобы, рук на коленях не хватает, Слава отчаянно думает. Отчаянно Слава тычется в чужие губы, криво булькающие смехом, отчаянно и слишком сильно, во рту появляется тягучий тошнотный привкус, но Мирон не отстраняется. Мирон облизывается и улыбается Славе чересчур довольно. — Хорошо, Слава, — говорит Мирон. — Можно, Слава, — говорит Мирон, как будто Славе нужно это «можно», ага, — никого не будет, родители не в городе, вечером бери яйца в ладошку и пиздуй по адресу. Слава не ждёт, что ему подставят рот и жопу, мигом, сразу, по щелчку пальцев, по щелчку тумблера у Славы в мозгах: уедет-уедет-у… Слава не уверен, на самом деле, что это нужно, это нужное, когда Мирон сидит на собранном диване с ногами и шевелит голыми пальцами на ногах — кривоватыми, ледяными ещё, наверное, пиздец. Когда Мирон прячет эти самые свои замёрзшие пальцы ему под задницу, а сам откидывается назад — торчат из-под задравшейся футболки темно-рыжеватые волоски на животе, торчит в потолок острый кадык и торчат согнутые колени, Слава обнаруживает внутри себя тихое и скромное желание пойти нахуй (буквально — на чужой хуй даже, чтобы только…). Мирон раздевается в темноте и лезет под одеяло уже — Господи, черт, кто-нибудь, блядь — уже, типа, голым, и у Славы первый гондон рвётся в зубах вместе с упаковкой. Под одеялом жарко, а без него стыдно, пусть и в темноте, поэтому Слава чувствует, как с него льётся пот, на мироновский напряжённый живот, на блядские мироновские колени, как Мирон морщится — не видно. Это слышно в изменившемся дыхании, Слава паникует не меньше — много, много больше, Слава говорит первое, что приходит на язык (не на ум — на уме сейчас только: Мирон-Мирон-Ми…): — Вспомни летчика Гастелло, — говорит Слава и поворачивает пальцы чуть-чуть, самые кончики, зачем надо было сначала надевать гондон, бляя, как всё неудобно устроено в гомоебле… — Кого, блядь? — у Мирона срывается голос, но Слава чувствует, что от неожиданности он расслабляется животом — и там, внизу, тоже, пальцы проскальзывают дальше, поэтому Слава продолжает говорить. — Ну ты и темный, Мирош, Николай Францевич Гастелло двадцать шестого июня тысяча девятьсот сорок первого года героически направил горящий самолёт на колонну вражеских войск, а ты… Ты немного потерпеть не хочешь, — говорит Слава, — как же, Родина на тебя не рассчитывает уже, но я вот очень даже, я в лагерь ездил в детстве, имени Гастелло, нам про него столько раз рассказывали, ты не поверишь, я наизусть имена-отчества всех из его экипажа помню, тише, тише, подожди, сейчас… Гомоебля это действительно неудобно, но у Мирона мелко-мелко трясутся губы, он держится за Славу больно, от его пальцев и ногтей на Славе остаются отметины: россыпью по спине и плечам, Слава облизывает ладонь и додрачивает ему, упираясь лбом в мокрую мироновскую ключицу. Сперма попадает Славе на живот. Тоже. Вытираться своей футболкой Мирон не разрешает, он дышит гулко, моргает редко, а скатывается с дивана боком и удивленно-обиженно поднимает брови, но Славу он берет за руку бескомпромиссно, конечно. В душевой кабинке тесно и сложно с дыханием от горячей воды (от кривоватых худых лопаток, за которые Слава цепляется руками, глазами цепляется и чем-то внутри ещё, от лопаток, которые не похожи на крылья, а похожи на хитиновые пластины или на те штуки на спине у динозавров, дохуя древних ящеров). Гомоебля это не приговор, успокаивает себя Слава, потому что Мирон уедет через полгода, куда там — сначала в Германию, потом… — Дима говорит, что в Германии к нашим нормально относятся, лучше чем… — Че это за Дима? — Слава сначала спрашивает, слова вырываются у Славы будто бы сами, а потом его коробит от чересчур знакомой интонации: соседка по лестничной клетке точно так же интересовалась у мужа за «новых шмар у тебя в отделе». Неприятное ощущение, Славик, хули ты как баба, а Мирон как будто не замечает всей хуйни. Мирон лезет в карман за трубой и начинает показывать фотки. Дима это ещё один сваливший, он старше и не нравится Славе, потому что похож на слабоумно-агрессивную собачку, но Дима этот обещает Мирону всяческий респект и поддержку на месте — в Германии ебаной, и кто Славик Машнов такой… «Ну и ебись с этим Димой тогда!» — думает Слава громко, а вслух Слава ничего не говорит: ни громко и ни тихо, потому что че ему, в конце концов, до Германии и до того, как там будет Мироше жить, и как (с кем) ебаться… Полгода проходят не то чтобы незаметно — просто Слава не смотрит на другое. Че сдавать — фиг его, неважно, куда-нибудь поступлю, как-нибудь сдам, у Мирона на жопе есть родинка, а он не знал — Слава сфоткал и прислал на следующий день в середине злоебучей литературы. Че-куда поступать — хер знает, по факту определимся, у Мирона черновики с буковками разными, злыми и странными, Славе даже нравиться начинает. Че делать с жизнью со своей — а Мирон ржёт, что возьмёт и закончит Оксфорд-хуексфорд, а полгода уже — прошли. В июне Славу беспокоит не порог в тридцать шесть баллов, а то, что он приходит к заебанному документами-бумажками-переводами-бабками-вступительными-выступительными Мирону домой, не стесняясь его родителей даже, родители у Мирона за стенкой, на кухне, а Слава говорит: — Хочу, чтобы ты — меня… Уж как Мирон поясняет родичам — за подготовку к экзаменам или к похоронам, Слава не слышит, но они остаются одни (остаются вдвоём) через час. Но Слава не рассчитывает на жопную магию ни разу, конечно — вот, типа, Мирон его выебет и раздумает уезжать, про Германию и про Хуексфорд, а ещё про Диму раздумает, а ещё это больно — не как себя пальцем, но Слава на жопную магию не рассчитывает, а его ноги, по ходу, очень даже. Ноги отказывают Славу держать, и Мирон дышит ему в бедро шумно, сбито, Мирон вытирает тыльной стороной ладони рот, кто ещё вот так Славе разрешит, сделает, разрешит сделать, будет — будет нужен? Наивно и глупо хочется думать Славе, что никто и никогда, только вот Мирон уезжает. Мирон уезжает в начале августа, Слава уже подал документы в политех, не хуже и не лучше других многих, мам, я не употребляю, ты чего, да так, проводить друга… У Мирона замотана правая рука — эластичным бинтом, потянул, пока вещи собирал, провожать в аэропорт не поеду, че за хуйня будет, раздевайся уже. Мирон голый и с бинтом выглядит сюрно чутка, но как же Славе похуй — Мирон упирается лбом в сгиб локтя, но позвонки у Мирона идут нетерпеливой жадной судорогой, Слава стягивает резинку и кончает ему на спину, это бесполезная попытка оставить след или последнее задеть, зацепить побольнее, хер его знает, Мирон не стонет — скулит в локоть коротко и высоко, господи, какая же… Вечером начинает печь запястье. Слава успевает накидаться, торжественно удалить из списка контактов один номер, послать нахуй Андрея, ещё подбухнуть, извиниться перед Андреем, немного протрезветь, зайти на флайтрадар… Кожа горит ебучим пламенем, Слава трезвеет окончательно, совсем — очень, сука, больно. Буквы появляются все — сразу — но Слава на все не смотрит. Ему хватает первых трёх, а дальше Слава не читает. «Мир» написано у Славы, и Славе делается обидно — очень. Не за то, что Мирон уехал, с замотанной, сука, правой рукой уехал, знал раньше Славы, значит, и все равно уехал. Не за это. И вообще, может у Славы там «Миру мир» написано. Миру… А за то обидно, что он все-всё знал, ну, про Пару, а Славе ничего не сказал, а под хуй лез как обычно, как просто — так, просто так, ноу хомо, блядь, а всё-таки вдруг там написано «Миру мир». Землю крестьянам, фабрики рабочим, а Славе — Мир…