Вольному воля

— С этим не будет проблем? — зачем-то спрашивает Мирон у Димы. В первую очередь, после сумбурно-дорожного «ну как, ну живой, ну ты и заебал — так долго ехать, я…» зачем-то Мирон спрашивает про буквы у себя на руке, и это не кажется проблемой. В отличие от чужого Имени (у Димы Имя женское, красивое и длинное, с завитушечками и одной тонкой линией выведенное), ну какие проблемы, Миро, все всё понимают, это же решение-предписание небесное, в рот его еби, какие проблемы… Можно больше не спрашивать. Можно глотать особенный забугорный воздух, оглядываться, прислушиваться, головой на сто восемьдесят градусов по-совиному, вокруг так много непохожего, ещё чуть-чуть и захлебнешься. А Дима ощущается за плечом — тепло, надежно, на долгое и счастливое всегда, и можно же не сравнивать: тогда и сейчас. Сейчас Дима не спрашивает — можно? — Дима берет за руку, прямо поверх буквы «С» большим пальцем, прижимает букву «С» прямо к подскочившему пульсу, и это, конечно, эквивалент вопросу: «Можно?». Конечно можно, че уж, с Димой захлёбываешься не смехом, а ломким, трудным удовольствием. В том смысле, что «надо потрудиться, Миро», а зачем сравнивать: теперь и тогда, было и было, не получается…

***

— Стоп, стоп-стоп-стоп, притормози… Это че за хуйня сейчас началась, м? Нормально же обещал — продолжение, жили долго и счастливо, вся петрушка, а сам… А не охуел ли ты часом, творец, какой, в пизду, Дима? Опять — Дима?! — Ну, а ты как хотел, чтобы… — Да ничего я, блядь, уже не хочу! Пиши как знаешь, мне поебать. Диму своего впихни, конечно, можешь ещё жену какую-нибудь — так, нисхуя, для большего драматизма… Вот что ты за человек-то такой, всегда одно и то же, всегда… — Вот че ты завёлся сразу, я не понял? На пустом месте, это второй абзац, какие проблемы у нас со второго абзаца, прямо истерика! — «Истерика»?! Да я сама беспристрастность и профессионализм, ты охуел? И я беспристрастно и профессионально тебе сейчас говорю: хуйня, давай по-новой. Не моргай, не лупай глазками, горе луковое — хуйню написал же. Опять множишь пиздастрадания без необходимости, выжимаешь сопли ради соплей, в первой части все всё отлично поняли… Знаешь, ещё по твоей первой истории все всё поняли, совсем не обязательно считать нас тупыми. И повторять, и повторять, и снова, и вдалбливать эту мучительную из пальца трагедию, прекращай! — Пошёл ты…

***

И это не то чтобы проблема, конечно. Потому что можно — забыть. Не прям «забыть», конечно, как выяснилось — фиг про это забудешь, про его дрожащие пальцы, а больше — смешным, осторожным, задушенным каким-то благоговением — дрожащие губы. Про заботливую тёплую темноту одеяла (Слава выключал свет отчаянно, резко — рывком), про Славину внимательную цепкость зрачков и рук, про то, как Слава догонял (в четвёртом, шестом, даже, сука, в девятом классе), догонял, иногда сбивал с ног, иной раз просто — догонял и держал-держался за одежду, за капюшон куртки, за ремень сумки. Догонял — и как будто не знал, что делать дальше, как будто он — знал. — Собираешься возвращаться, Миро? — спрашивает Дима лениво, преувеличенно-небрежно, Диме, конечно, похуй — конечно, у Димы красивое женское Имя на правом запястье, Дима закрывает лицо рукой, Имя вьётся, змеится, не то что… Славино Имя — хрен про него забудешь. Оно выписано слишком четко, жирно, линии толстые, всё не как у людей, спасибо, папа, а то я не догадывался.

***

— Ну вот опять… — Ты ещё не ушел? Странно, я слышал… — Много ты слышишь, когда текст хуяришь… Короче, смотри: ты опять воду льёшь, а главное — на-ху-я? Всё, мы поняли, что Слава его единственная и неповторимая школьная любовь, потому что выебал не просто так, а с нежностью. Хватит страдать — надо действовать! — Ну зачем ты так — «выебал», перед кем выделываешься, родной? Я… Я каждый раз начинаю историю, потому что… — Бляяя, «захотел поговорить с тобой о любви». Не погань классику, ирод! Ты не для этого… Не из-за этого нифига. Ты каждый раз пишешь одно и то же, на самом деле. Про еблю слепых в крапиве. С самой первой истории, не пытайся мне напиздеть, я знаю твои текста лучше тебя… Всегда. Ебанное. Одно… Че молчишь, на правду не обижаются? Правильно, потому что я прав. Потому что ни разу у тебя герои не жарили там, не знаю, картошку или не ходили в магазин за джинсами — без вселенской экзистенциальной тоски. Без терзаний, бессмысленных и беспощадных, без… — «Без смысла»? Слушай, я не хочу говорить об этом так, сейчас, я… Они, блядь, мне спать не дают, понимаешь, я…

***

Когда Мирон (случайно или, конечно, случайно) смотрит на четыре ебаные буквы, то первым импульсом прошибает: спрячь. Не позорься. Замотай бинтом, забей татуировкой, забудь. За-будь. Не потому, что Имя из четырех букв — это мужское имя Слава. А потому что сидит внутри черепа вязкая назойливая мысль: тебе — и Имя? Любое, женское, мужское, человеческое — не-а. Ошибка. Баг в системе, ошибка-ошибка-ошибка. Твой человек, тебе, в личное невозможное пользование-пространство? На всю, сука, жизнь? Нет. Нет. Урод. Ты недостоин. Ты выше этого, зачем тебе одно-единственное Имя, если Дима держит тебя за рёбра и долгим собачьим хватом метит место под ключицей, а ты смеёшься и говоришь: «Дырку во мне сделаешь». Если есть Дима, а у Димы есть не твоё Имя, а ещё если она говорит: «Конечно, Мирон, да, тысячу раз — да!». Если она улыбается через мокрые ресницы, а кольцо великовато совсем чуть-чуть, а у неё Имени вообще — нет, но она и не парится, не мучается, интересно, а у неё есть такая же мысль: ошибка-ошибка-о… Да какой диагноз, вы о чем. Просто… творческая личность. Слава тоже говорил, кстати, «ну ты и ебанутый», говорил Слава и хлопал его по колену раскрытой ладонью — беззащитно-голой, горячей ладонью, но к чему это? К чему это, про Славу, если я говорю вам, доктор, что у меня нет депрессии. И этих, как вы объясняли, с необычайно хорошим настроением и когда совсем не хочется спать, тоже. Тоже нет. А червячок в виске, так это… Ты выше этого. Ты недостоин. Нахуй это дерьмо. Никаких диагнозов, никаких проблем.

***

— Ты с мазохистским упорством продолжаешь жрать кактус? Ну не читай мою вторичную заебавшую писанину, не мучай себя… — Проблески божественной иронии оставь для текста, пожалуйста… Эй! Ты, блядь, чего, дай обратно… о, мы теперь так играем… Сука! И что за демарш энтузиастов, ты обиделся, серьезно, эй… Обиделся. На «еблю слепых в крапиве»? Эй. Эй! Я…

***

Возвращаться кажется трудным делом ровно до того момента, как ты переключаешься на русский. Незаметно, щелчком тумблера где-то в затылке — и вот уже думаешь, говоришь, пишешь, уже дома. Дома?

***

— «Вдохновлять писателя кажется трудным делом ровно до первого вашего… До чего-то первого «вашего» в тексте. Незаметно, исподволь, надуваешься гордостью — я, я, я — и вот уже до пизды народу дрочит на ваше первое, неловкое, в темноте и под одеялом, на твои, казалось бы, самые невозможно-твои, личные, особенные слова…» Хули ты молчишь? Будем играть дальше… Будем. Ты же… ты не по-настоящему, да? Ты пиши. Печатай, в смысле, я… я собирался до ребят все равно, хорошо… Не… Заебал! Ты же понимаешь… Че мне, опять — вслух, да, опять по полочкам, какой же ты… Где-то очень глубоко внутри мне насрать на твои тексты, ты же знаешь. Я, типа, знаю их почти наизусть, да ты в курсе, и у меня по-настоящему поднимается температура, когда у тебя кто-то заболевает, ну, в истории, но если… Если я буду выбирать между твоими историями и тобой, то я не буду выбирать. Ты… знаешь? Знаешь же, да, что я въебался не в твои истории, а в тебя. Что я читал истории много лучше, но вот так — только тебя. Я всегда выберу тебя, слышишь, черт ебаный, я… Пиши, как надо. Как тебе — надо, пусть твои слепые переебутся в крапиве до того, что с них начнёт слезать кожа. Если тебе так будет легче, хорошо? Хорошо?