Вольному воля

после изгнания из рая человек живет играя(с)

Слава говорит, что всё было не так. Слава говорит: «Всё хуйня… ну, вот здесь и здесь — нет, и про пиво смешно, а вообще — хуйня и переделывай давай». Но это Слава потом говорит, сильно себе «потом», а сначала он не оглядывается, не останавливается, не отвечает — не сбивается с шага, и Мирон думает (в первую за дурацким, заполошным «Слав!» секунду), что принял желаемое за действительное, а себя принял за взрослого здравомыслящего человека, конечно — зря. Зря ухватился взглядом за темную лохматинку на чужом высоком темечке и за широкую сутуловатость спины, зря-зря догнал сделавшимися вязкими, сразу, как из кошмарного сна, ногами, зря откашлялся и сказал: «Слав», как будто не говорил этих четырех жирно-печатных буковок не пять лет, а пять дней. — Слав, — у Мирона нет причин полагать, что ему не заедут по морде, например, или вообще вспомнят его заметно постаревшее ебло, буквы? Какие буквы, при чем здесь небесные всякие Имена, если ты говно и я говно, ты недавно, я дав… — Слава. — Привет, Мирон Янович, — говорит Слава потом и невыразительно морщит на него переносицу, две короткие морщинки идут сверху вниз, а сам Слава не морщится, не кривится, а идёт дальше, обгоняя людей, промоутеров и другие тротуарные препятствия, и больше он не выдаёт на чужое присутствие в своём личном (хуичном) пространстве никакой подобающей (разбить нос или спросить «сколько лет, сколько зим?») реакции. Поэтому Мирон тоже молчит и в чуть сбившемся дыхании (надо бросать курить) успевает за Славиными длинными ногами, длинными и в джинсах с вытянутыми, протертыми коленями, как будто обычно их владелец предпочитает передвигаться на четвереньках, или в школе Мирон ещё шутил про мармеладки, а при чем здесь вообще это — школьное и злорадостное, как из шарика с гелием, ну… Слава заворачивает за угол дома и останавливается, и если Мирон краешком, отколотым от всей несознательной души, и надеется, что это добрый знак — знак для пиздюлей или разговора, то его надежда сгора… Ну да — сгорает. Вернее, поднимается в серое от городской нижепротекающей жизни небо пластмассово-чёрным дымом — на парковке перед торговым центром бараньей кучкой толпятся люди, а вокруг оранжевого здания бегают пожарные, в своих костюмах похожие на лего-человечков из набора про пожар. — О, — говорит Слава и достаёт из заднего кармана вытертых джинсо-в сигаретную пачку, — хорошо горим. — Я здесь работаю, — говорит Слава не Мирону, а в сторону, прикуривая до пизды знакомым (за зелёным школьным забором, за теплицей из коричневого кирпича, за дверью подъезда) жестом, близко-близко поднося ебало к сигарете, а не наоборот, — системным администратором в продуктовом, а не хуй с горы. — Сгорел бы он, нахуй, совсем, — говорит Слава после долгой сигаретной затяжки и в первый раз (после давнего и школьного, ну — последнего почти-школьного времени) у него в голосе появляется эмоциональный оттенок, а не равнодушно-вежливая интонация «о погоде и не только», — вместе с чайником их ебучим… Жалко им чайник для меня лишний раз поставить, представляешь, жидок? Приходится на третий этаж к девочкам из обувного таскаться… — Я два месяца назад вернулся… — Пошли, отдам тогда, — Слава перебивает его мгновенно затухшим энтузиазмом, трудной для логического осмысления цепочкой медленных, вязких слов — куда и зачем «пошли», что «отдам», Слава, Слав, Сла… — на смену, очевидно, мне сегодня не вперлось заступать, пошли — вещь твою отдам, а то квартира захламляется, не по фэн-шую это. Не по фэн-шую у Славы дома трещина на раковине в ванной и на кухне полная грязной посуды раковина, и коридор с полосато оборванными обоями («ремонт… космический, в плане — косметический»), и лоток желтый под ногами, желтый и пустой. Слава отпихивает его носком кроссовка в сторону и оборачивается к Мирону через левое плечо: — Кошка… была, — и наверное у Мирона прорывается что-то неправильное — на лицо и в зрачки, что-то неуместно-жалостливое, глупое, потому что Слава поворачивается к нему уже весь — уже не школьник, не пиздюк, не колено твоё под чужой ладонью — горячо, колюче, сисадмин и пять лет, чайник и лётчик Гастелло, поворачивается и торопится зачем-то пояснить, — в смысле она и сейчас есть, живая и все хорошо, просто у Со… У Сонечки аллергия неожиданно обнаружилась, но это ничего, хуйня, Сонька таблетками бы закидывалась и нормально, а вот Гнойный, пидор, закинулся недавно не теми таблетками и хотел её с балкона выкинуть. Кошку, мою… нашу, дебил, а здесь восьмой этаж. Вот и пришлось… отдать пока, пока не порешаем… Сначала Мирона бьет по морде запахом — футболка отчетливо и сильно воняет стиральным порошком (или тем самым «экстрасильным» гелем для стирки из привязчивый рекламы бабушкиного телевизора). Футболке пять и ещё больше лет — но она лежит поверх чёрного пакета, чем-то смахивающего на плотный упаковочный материал, которым в американских сериалах укрывают трупы, а на российских дачах — грядки, лежит как новенькая, блядь, Мирон не боится прикоснуться к их несуществующему (отстиранному самым сильным порошком с эффектом «полное выведение пятен» — и памяти, ну) прошлому, не боится, потому что все прошлое вдруг делается до пизды настоящим, по-настоящему неудобно в первый раз пускать кого-то в жопу… И много хуже, неудобнее — под шерстяное и тяжелое одеяло, потому что под одеялом тебе снится Германия и пустые чужие запястья — напиши, что изволишь, а вместе со Славой там не остаётся места ни возможностям, ни снам. — Ты её… постирал? — глупо, блядь, как же глупо выходит, и ничего у Мирона не «выходит», не складывается, не получается, не пишется, не живётся тихо и мирно, не женится, не забывается. — Захуя, Слав, если… — Ну извини, блядь, если ты думал, что она обдроченная будет храниться и у меня под подушкой, — Слава подталкивает к нему футболку, не прикасаясь к ткани, не задевая нифига не выцветшие принтовые буквы — через пакет, с осторожностью шпиона или брезгливостью хозяина, убирающего собачье дерьмо на благопристойной германской улице, — то охлади траханье и представлятельский пыл. — Её Сонечка постирала, не я, — говорит Слава потом, и Мирон ловит очередной щелчок по носу, который очень быстро превращается в полноценную такую невозможность вдохнуть, не потому что «постирала» и запах порошка, а потому что все это уже было — все они уже были, вызывались на свет школьным языком и привычкой пиздеть не затыкаясь, особенно (почему-почему-почему) рядом с Машновым Вячеславом, Вячеславом — … «Гнойным», потому что прыщ на носу (фу-рун-кул) у Славы Машнова светился нежно-розовым, напряжённым светом, озарял, можно сказать, трудные и темные учебные будни. «Сонечка Мармеладова отсосет за мармеладку» — потому что десятый класс и Достоевский, и сочинение с идиотической темой «мой любимый герой»… любимый цвет, любимый размер, блядь, а Слава Машнов написал про добренькую верующую шлюху, а кто там ещё был — «Бродский», не, не так — «Бутер Бродский», и старшеклассному Мирону с голым запястьем было смешно, а сейчас Мирону жжётся (как в первый раз, как в августе — футболка за футболкой в чемодан, одной не хватает, проебал где-то, ну мам, буква за буквой под эластичным бинтом). И чет не смешно нихуяночки, обоссаться, Слава его не пиздит пакетом с идиотской футболкой, а стоит в коридоре с перманентно-космическим косметическим ремонтом и пустым кошачьим лотком без наполнителя и без кошки, и у Славы образовалось так много соседей по нестриженно-лохматой башке — и по руке с его Именем, чтобы… — Точно никаких вариантов? — спрашивает Слава мимоходом, кивает на забитые рукава, а сам к двери незаметно подталкивает, всё, типа, заканчиваем сеанс чёрной магии (четыре буквы этого «Слав» Мирон оставляет в траурной рамке чистой кожи, никаких проблем-вариантов, угу). — А то ребятки надеются чет… каждый на своё волшебное имечко, дебилы. Мирон трогает Славу за дверной косяк, больше ни за что другое-третье — то ли не дотягивается через немецкую (и Димину, и её, и батину) речь, то ли за ним закрывается входная дверь, и Слава остаётся в фэн-шуйной домашней крепости (и похуй, что трещины да обойные полосы в мелкий психический цветочек), а Мирон остаётся один. Один и на лавочке — у торгового центра с метеорологическим названием («Северный Ветер» или «Западный гром» — какая, нахуй, разница), оранжевые панели хвастаются следами копоти, хаоса и разрушения — торговый центр высится непоколебимо, гордый спасением и преодолением… Лавочка не напротив служебных ходов-входов-выходов, которых Мирон насчитывает аж шесть неприметных дверей, но прямо под часами работы ветра или грома. Он играет в старую-старую (нет, доктор) привычку отчаянно и — похуистично одновременно — ждать: чего ждать, у моря погоды или у как Славы рабочий день кончается (не кончается, как доска, по которой бычок идёт-качается). — Охранники думают, что ты нарик, — говорит Слава и смотрит сверху вниз, и он в резиновых шлепках, а в резиновых шлепках он умещается голыми ногами, в октябре, дурак же, вот это униформа, — а я говорю: «Ребят, да оставьте человека, может, он писатель». — Я читал, — говорит Слава и шевелит голыми пальцами на ногах — в октябре и просвете резиновых шлёпок, — только это же всё хуйня, все не так было… Я знал, что делать, когда тебя догонял мелкого, это ты не махался совсем… И про Гастелло тоже, не мог я столько пиздеть, пока яйца звенели, это ты про себя, да? Да, Слав, это все про себя любимого. Гнойный ищет своё имя везде, кроме руки — преимущественно на жопе, Гнойный утверждает, что с первого раза ничего не разобрать и что жопа у Мирона все ещё тощая и некрасивая (но Имя на то и Имя, чтобы не выбирать хорошего и лучшего времени-места). Сонечка улыбается всегда снизу вверх, кокетливо и страшно — где и чего ищет она, Мирон предпочитает не задумываться (лучше купить гондоны вместо мармеладок). Бродский (все почтение, Иосиф Александрович) — бля, Бродский бы лучше Имя искал, чем затирал нудноватую претензию за «соавторство», только Мирон все равно его слушает. И кивает, и поворачивается к Гнойному засыпающим боком, подставляя бок (левый) с бессонницей серому волчку (серому коту, который кошка и не совсем серая), и гладит Сонечку по голове в карикатурно-заботливом отыгрыше «настоящей любви», потому что есть Слава… У него на руке и так — в городе, знакомом если не до слез, то всё равно очень. Слава трогает четыре чёрные буквы и говорит: — Ебля слепых в крапиве, а не долго и счастливо. — Так и запишем, — говорит Мирон и уворачивается от подзатыльника, реакция школьная почти — в мокром запахе мела и пыли, в прыщах, очках и шерстяных одеялах, от подзатыльника уворачивается, а от чужого рта — колючим щелочным ожогом по колену — уже не получается. — Так и…