золотые цветки решимости

Чара улыбается. Широко. Улыбается, и с ее покрасневшими глазами и сухими губами это выглядит ужасающе. Улыбается, и тянется вперед, расчесывая горло и смеясь. Смеясь безумно, захлебываясь, падая снова и продолжая свои попытки добраться. Наполненная решимостью. Чара смеется и плачет, и слезы текут по ее лицу, попадая на руки и в рот. Чара закашливается и падает снова. И снова смеется. Дико смеется. И улыбается. Азриэль трясет головой и зовет мать, укладывает Чару обратно и заливается слезами с ней, прося ее успокоиться и перестать, и вернуть все как было. Он обещал, что испечет с помощью мамы для нее ирисковый пирог, а может, купит для нее много шоколада, а еще они соберутся все вместе, и мама скажет что-то невпопад, такое милое, родное и смешное, и они все посмеются... И не будет никаких золотых цветов. Будет мама, Ториэль, добрая, заботливая. Будет папа, Азгор, любящий своих детей невероятно сильно. Будет он, Азриэль, с которым Чара так любит веселиться и есть шоколад наперегонки. Только Чара продолжает смеяться, дрожащими руками утирая слезы, и одними губами просит: «давай сделаем то, что все так давно хотели». *** Фриск слишком настойчивая. Наполненная решимостью. Даже через столько врагов; Азриэль был уверен, что она сломается на первой встрече с серьезным противником. Или послушается его совета. Убей или будешь убит. Это так просто. Неужели, неужели нельзя придерживаться одного пути, того, что приведет к лучшему для нее же, и она не закончит жалостно от рук беспомощного монстра? Флауи дает проскочить мысли о том, что рассуждает о геноциде, как когда-то давно Чара о своих маленьких вещах и принципах. И это до комичного смешно. *** Фриск пронесла решимость до финала. И Азриэль ничуть, ничуть не жалел, пожирая души ее друзей. Теперь-то как будет с твоей решимостью? Слишком сильный удар по ней, по твоей хрупкой душе? Азриэль впервые за долгое время чувствует колебания внутри себя. Что-то горит внутри. Что-то такое, горько-сладкое, что-то, давно им забытое. Оно ассоциируется у него с ночами у постели Чары, теми последними ночами, которые она спала не размыкая глаз, в отличие от тех моментов, когда она буйствовала и смеялась. Колебания сильнее. Азриэль держит руки в кулаках и готов распасться. Он чувствует, как будто... Он этого отчасти хочет? Души. Они все горят. Надеждой. Они все любят Фриск. Все надеются на счастливый финал. Все хотят защитить ее. Хотят... Азриэль наносит удар за ударом, он преисполнен желанием закончить эту битву. Он желает победы. Но не уничтожения. Особенно, когда перед тобой человек, которого всеми силами ты не смог бы забыть. Это не может быть она, разум тебе говорит, хватит, это лишь беззащитный человеческий ребенок, стоп! Но душа подсказывает — только Чара может глядеть такими, такими глубокими глазами. Удары становятся все слабее. Колебания разрывают его душу на много частей, на миллионы. — Аз.. риэль... — Чара? Чара! — Могу я... я... увидеть золотые цветы? — Но это же значит, что я... — Прошу, Азриэль. — Стоп!... *** Вот и все. Прощание. Занавес. Называйте, как хотите, потому что от другого порядка букв смысл не изменяется никогда. Но у каждого правила есть исключение. Фриск и Чара. Флауи и Азриэль. Золотые цветы давно стали проклятьем и благословением в его жизни. — Чара! Очнись... Он бы при всем желании их не забыл. Азриэль готов отдать душу за прошлое. За мамин ирисковый пирог с корицей, во время приготовления которого они с Чарой обсыпались мукой с головы до ног. За папино похлопывание по плечу, шутку и благодарность за связанный свитер. За то, как они сидели во дворе и клеили пластыри, ведь те неумелые стежки доставили Чаре много уколов. За поедание шоколада на перегонки. За букет золотистых, волшебных цветов в их руках, которые сделали так много для них обоих. Чара заснула в последний раз, и Азриэль понес ее к ним. Сейчас он лежит на этих цветах, и понимает, что на этом его финал. Занавес. Прощание. — Я люблю тебя, Чара. Азриэль улыбается. Он должен улыбаться. Он должен сохранять свою решимость и пронести ее до последних нот мелодии, которую он доиграет сам. И ему неважно, что мелодию в четыре руки нельзя одному сыграть. Азриэль улыбается и смеется. Впервые за столько долгих лет. Он сохранит решимость. За нее.