Последний предел

      Холодно. Но от листков в руке исходит тепло, струится из каждой витиеватой строчки. У Эйджи, оказывается, плавный почерк, хотя иероглифы выходили угловатые и резкие. И когда он их чертил карандашом на бумаге, явно не особо старался, хотел показать весь свой учительский потенциал. Эш не раз вспоминал, как учил слова, старался произносить правильно, представлял, как будет кланяться и представляться семье Эйджи в Японии.       Но вместо фраз и улыбки Эйджи он слышал в голове четкое: Sa-yo-na-ra. Это слово оставляло горький осадок на губах.       «Теперь действительно sayonara, Эйджи. Кажется, мы больше не сможем увидеться…»       Холодно. Жизнь утекает по капле.       Смятый билет — единственная дорожка к счастью — запачкался. Вот же, Эйджи… Упертый самурай. Решил в последний момент переиграть партию, расставить все точки за них обоих. Наверное, это такая месть за тот билет, что лежал в томике Сэлинджера и напрасно ждал, что им воспользуются. Увидев свое имя, Эш стиснул зубы. А если он снова подвергнет Эйджи опасности или, чего хуже, сам сойдет с ума? Нет, хватит. Он хищник. Кровь убитых будет взывать постоянно, это проклятие на оставшуюся жизнь, и не стоит делиться им с Эйджи.       Эйджи…       Как же много в одном его имени.       Эйджи…       Можно ли без него жить, как жил раньше?       Эйджи…       Но стоило развернуть письмо, увидеть его в каждой букве, в каждом соединении… Во что превратится жизнь без него? В бессмысленные серые дни, как сейчас? В попытки спрятать и зарыть собственное сердце? В бесконечные похороны самого себя, того мальчика, что вырвался наружу и требовал снова стать счастливым и любимым, тем более когда возможность вот она, в руках, отсвечивает штрихкодом и именем под ним.       Аслан Джейд Калленриз.       До рейса он успеет. Такси, плевать на вещи, потом Макс вышлет, если что-то понадобится.       «Не ври себе, Эш Линкс… Нет, Аслан Калленриз. Не ври себе, в этом городе тебя ничто не держит».       Эш поверил в то, что сможет переродиться. На доли секунды поверил… Но так и не смог дотянуться до счастья. Нож Лао дотянулся до него быстрее.       Строчки плавились, растекались, стирались, но сквозь них Эш слышал голос Эйджи. Все такой же мягкий, спокойный. Сквозь бумагу ощущал его ладонь и почти невесомые касания-кисточки. Даже его дыхание на своей щеке.       «Моя душа всегда с тобой…»       — Я знаю, Эйджи… — Губы едва шевелились, не слушались. Тело стало ватным, Эш с трудом поднял голову к потолку библиотеки. Выдайте Нобелевскую премию тому, кто придумал нарисовать там небо. Лучшая идея в мире. Облака действительно плывут, или все это лишь кажется?       Эйджи, наверное, сейчас за облаками. А ощущение, словно он сидит рядом, чуть наклонив голову, улыбается и держит за руку.       «Моя душа всегда с тобой…»       «Да… знаю… и я… моя душа тоже… всегда…»       От холода не осталось и следа. Только прохладный ветерок иногда скользил по разгоряченной коже. Приятно до безумия.       Странное дело, засыпал в промозглом предрождественском Нью-Йорке, а проснулся на берегу океана. Вроде бы. Эш не открыл глаза до конца, солнце светило слишком ярко, но смог разглядеть некоторые очертания, похожие на пейзаж с картинки. Белый песок, вода слепяще-лазурная, и тень от огромных листьев пальмы черными линиями разрезает все это великолепие. Слышался отдаленный шум прибоя, чайки и чьи-то голоса. Похоже, Шотер, Скип…       Один он знал точно. Не мог не узнать.       Эйджи.       — Эш! Эй, Эш! Ты что, опять уснул на самом солнцепеке? Здесь нельзя спать! Слышишь?       Эш попытался сказать что-то, но разморило так, что даже веки поднять невозможно. А так хотелось увидеть Эйджи во всем этом сияющем великолепии… с улыбкой, заменяющей солнце.       — Тебе мороженого принести?       «Конечно, принести, что за глупые вопросы?» — подумал Эш.       Долгий выдох вытолкал из груди весь воздух.       «Ну и жара…»       Легкое и мягкое полотенце набросили на плечи, коснулись волос. Его руки.       — Опять спишь? — Шепот у виска. — Наверное, тебе снится очень хороший сон.       Эш невольно улыбнулся в ответ.       «Самый лучший, Эйджи».