Амнезия

— Ненавижу. Рыжий отирает рот тыльной стороной ладони — сильно, с нажимом, не обращая внимания на вспыхнувшую в рассеченной губе боль. Склоняется к небольшому тусклому зеркалу над раковиной, сжимает передний зуб кончиками пальцев и тянет из стороны в сторону, глядя на отражение. Кажется — шатается, на самом деле — нет. Хотя болит жутко. Еще болит сочная ссадина на скуле, нос и отбитая почка. Но сильнее всего болит голова — этот придурок неслабо приложил его в висок. — Ненавижу. Рыжий плещет в лицо ледяной водой. Снова и снова. Говорит себе, что так синяки быстрее сойдут, да и вообще — прежде, чем выйти из школьного туалета, неплохо бы полностью кровь смыть, чтобы народ не пугать. Упорно игнорирует тот факт, что вместе с кровью смывает что-то еще: соленое и стыдное, жгущее веки и с каждой секундой нарастающее тугим комом в горле. — Пидор. Он ему так и сказал. Выплюнул прямо в лицо, стоило Хэ Тяню приблизиться. Он, кстати, за это и выхватил. И он, кстати, не жалеет. Потому что: ну правда же — пидор. Рыжий до сегодняшнего дня уверен не был. Рыжий думал: слухи, сплетни — о школьных звездах часто сплетничают. До сегодняшнего дня Рыжий просто знал, что Хэ Тянь — мудак, заносчивая выскочка и детка богатых родителей. Еще Хэ Тянь — кара, ниспосланная ему свыше за хуевую успеваемость, бесчисленные прогулы и драки. Иначе как объяснить, что они, столько лет учась в одной школе, ни разу не пересекались, а потом столкнулись плечами, не поделив школьный коридор, и спокойной жизни Рыжего пришел конец. Точно кара. И... — Пидор. Рыжий резко тянет футболку вверх, вытирает лицо — на животе теперь мокрый отпечаток останется и небольшое бурое пятно, — губа снова начинает кровить. Думает, что было бы здорово остаться так подольше: с прижатым к лицу мягким потасканным хлопком, плотно зажмуренными глазами и гудящей пустотой в голове. Здорово было бы остаться так подольше и не вспоминать, как обожгло, разъело изнутри чем-то едким, когда Хэ Тянь, беззаботно улыбаясь, склонился к экрану телефона — не своего, чужого — и закинул руку на чужое плечо, обнимая какого-то темноволосого парня, а Рыжий вдруг понял: не сплетни. И внутри полыхнуло с удвоенной силой — ядовитым, болезненно-жгучим: пидор. И он его трогал. Так же, как вот этого — темноволосого. Так же, закидывая руку на плечо и прижимаясь к виску. Глаза жжет сильнее. Потому что если Рыжий в этой жизни и ненавидит что-то сильнее Хэ Тяня, так это пидоров. Первый тревожный звонок Рыжий слышит, когда пол под ногами слегка кренится. Отдергивает футболку от лица, прислушивается к собственному телу и старается дышать глубже. У рыбы, выброшенной на берег, и то получилось бы лучше. Но Рыжий хватается руками за края раковины и убеждает себя, что сейчас пройдет. Вот только не проходит. Жар появляется сначала в затылке, потом перекидывается на щеки и лоб, проступает на коже липкой испариной и растекается огненной лихорадкой по всему телу, скручивая внутренности болезненным спазмом. И через минуту перед глазами начинают взрываться сочные черные кляксы, а ноги становятся ватными. И последнее, что успевает подумать Рыжий, отключаясь: нет, Хэ Тяня он все-таки ненавидит больше.

***

— Мам, — голос звучит слишком низко и хрипло, Рыжий сам его не узнает. Но миниатюрная женщина, сидящая в кресле рядом с больничной койкой, реагирует мгновенно: вскидывает голову, прижимает белоснежные тонкие пальцы к губам. — Милый. Ох, милый, господи... Снова волнуется. Снова плакала. Снова из-за него. — Наконец-то. Ты был без сознания почти сутки. Гладит его по руке короткими отрывистыми движениями, кажется, старается сдержать слезы. Кажется, за эти сутки она постарела на несколько лет. И бледная, какая же бледная... — Доктор сказал, что это из-за удара головой. Господи, Шань, как же я испугалась, как же я... Я позову врача, милый, хорошо? — Джия несколько раз вжимает кнопку, расположенную на боковине кровати, улыбается сквозь слезы, сжимает его ладонь, когда Рыжий пробует приподняться. — Не надо, милый, не двигайся. Рыжий в знак согласия жмурится: какой там "двигайся". Голова взрывается болью только лишь от попытки глазами повести — видимо, при падении он неслабо приложился о пол или раковину. Но Рыжий сжимает покрепче зубы и, игнорируя подкатывающую к горлу тошноту, все-таки осматривается: неспешно, повышая шансы на то, что башка не расколется на части, плывет взглядом по кремовым стенам, паре картин в пастельных тонах и небольшому дивану в углу. Оценивая обстановку. Хотя что там оценивать, все и так ясно: палата большая, здесь пахнет приятно, им с матерью это не по карману. Но Джия, видя его замешательство, только улыбается ободряюще: — Он скоро будет здесь, милый. Из-за этого чертового циклона все рейсы задерживаются и... Договорить Джия не успевает, а Рыжий не успевает спросить: какой циклон? И кто — он? Дверь в палату открывается, и на пороге появляется щуплый седовласый мужчина в белом халате. Стетоскоп на шее, ручка, пришпиленная за клип к карману на груди, румянец на щеках и улыбка, которая по степени белизны вполне может составить конкуренцию халату. Рядом с ним миловидная молодая девушка. Рыжий мимоходом отмечает, что она — ожившая версия феи Динь-Динь из диснеевского мульта: зеленый короткий халат, оттеняющий такие же зеленые, светлые глаза и волосы цвета спелой пшеницы, собранные в короткий хвост, который озорно топорщится на макушке. — Приветствую, мистер Мо. Рыжего мимолетной паникой окатывает. Мистер Мо. Они с матерью точно не могут себе позволить клинику, где к шестнадцатилетнему пацану обращаются "мистер Мо". И палату в три раза больше его комнаты — тоже, и доктора со счастливой улыбкой, и похожую на фею медсестру, которая, подойдя к Рыжему, с улыбкой нажимает кнопку, приводя кровать в полусидячее положение. — Меня зовут доктор Зиан, а это — мисс Сам, ваша медсестра. Как самочувствие, мистер Мо? — Отлично, — цедит Рыжий. Рукой, той, в которой нет капельницы, крепко сжимает тонкое покрывало. — Я хочу домой. — Чуть позже, — с улыбкой кивает доктор. — Для начала, я бы хотел вас осмотреть. С вашего позволения. Рыжий кивает коротко. Думает: пиздец. Они за это точно не расплатятся. Смотрит на удивительно спокойную Джию, которая его вопросительный взгляд истолковывает по-своему: — Я подожду за дверью. Вернусь как только закончите.

***

Джия вернулась только спустя несколько часов — осмотр затянулся. То есть, сначала-то он, судя по взгляду доктора и нежной улыбке Динь-Динь, шел вполне себе нормально, по плану: доктор внимательно посмотрел на показатели мониторов, расположенных над кроватью: — Чудесно. Попросил его последить глазами за его пальцем: — Чудесно. Посветил крошечным фонариком в глаза, отчего Рыжий ослеп на полминуты: — Чудесно. Динь-динь, стоящая рядом с папкой-планшетом в руках, быстро строчила что-то тонкой серебристой ручкой, зажатой в таких же тонких изящных пальчиках. Рыжему стало интересно: она вот прямо так и пишет — "чудесно"? Рыжему стало интересно: серьезно, блядь, чудесно? И самое интересное: как они с матерью за это заплатят? И когда доктор спросил, есть ли у него жалобы помимо головной боли, Рыжий ответил твердое "нет" и решил не говорить о том, что со зрением творится что-то неладное: ему кажется, что собственные руки, лежащие на бедрах выглядят иначе: словно он смотрит на них под другим углом — запястья кажутся шире, а пальцы — длиннее. Но это, наверное, не страшно: у него же травма головы, может, так оно и должно быть при травме. Что по-настоящему страшно — так это сумма в счете, который позже выкатит добрый доктор. Добрый доктор с улыбкой сказал, что ему нужно пройти полное обследование — чуть позже, конечно же. Динь-Динь придет за ним после того, как он отдохнет, что ему очень повезло и что после того, как обследование будет пройдено, он сразу же назначит ему препарат от головной боли. Потом доктор спросил, что последнее он помнит, и зубы у Рыжего сами-собой до хруста сжались. Потому что последнее, что он помнил — школьный туалет, Хэ Тянь и боль. Скула, бровь, губы. Солнечное сплетение, живот, поясница. — Ничего такого. Обычный день. Обычный. У него с тех пор, как в его жизни появился Хэ Тянь, почти все такие. Разве что до обмороков пока не доходило. Правда, он его и пидором никогда не называл, а Хэ Тянь никогда так не усердствовал, начищая ему рожу. Доктор мягко улыбнулся. Динь-Динь продолжила писать. Рыжий спросил: — Освобождение от школы дадите? Динь-Динь писать перестала. Доктор перестал улыбаться. И эти двое, обменявшись взглядами, сошлись во мнении, что полное обследование лучше начать прямо сейчас. А Рыжий, смутившись под их взглядами, потянулся, чтобы почесать щеку, и едва не завизжал, когда пальцы вместо гладкой кожи наткнулись на колючую щетину.

***

Результаты обследования — удовлетворительные. Так сказал доктор. Вот только Рыжий ни хрена не чувствует себя удовлетворенным. Да, все показатели в норме: давление, сердечный ритм, координация — все отлично. Все чудесно — у Динь-Динь в блокноте так и записано, — кроме того, что из его башки выпали последние десять лет. Выпали. В проебе. Были — и нет. Рыжий сначала подумал — прикольно. Особенно когда узнал, что сюда, в больницу он попал не после обморока в школьном туалете, а после аварии. Машину занесло — гололед. Его машину. У него теперь — машина. И права. И еще, господи, блядь, щетина! И нехилый такой бицепс, и пресс кубиками, и... ладно, остальное он дома рассмотрит. Рыжий сначала подумал — прикольно, и успокаивал Джию, которая едва не впала в истерику, когда доктор начал пространно объяснять про непредсказуемость человеческой психики, деятельность мозга и прочую муть, и про результаты обследования — те самые, удовлетворительные, — а потом, напоровшись на непонимающий раздраженный взгляд, коротко пояснил: выборочная потеря памяти. Как тумблер повернули: бабах — и десяти последних лет просто нет. Джия опустилась в кресло и прикрыла рот ладошкой, а Рыжий сказал лучшее из того, что можно сказать в подобной ситуации: — Мам, ты вообще не изменилась. Совсем. И Джия выдохнула сквозь слезы и спросила у доктора, может ли она поговорить с сыном наедине, и после того как доктор вышел, тихо прикрыв за собой дверь, улыбнулась ободряюще: — Милый, ты только не волнуйся. Ты же слышал: постепенно все восстановится. А Рыжий и не волнуется. Рыжий думает, что круче — только в Нарнию попасть. Ну, то есть: сегодня ты теряешь сознание, после того как тебя отпиздили в школьном туалете, а завтра приходишь в себя и узнаешь, что у тебя машина, щетина и двадцать сантиметров роста прибавилось. Ты смотришь в зеркало в туалете, а оттуда в ответ смотрит не подросток с затравленным взглядом, а взрослый здоровый мужик с широкими плечами и таким выражением на серьезной скуластой роже, что Рыжий поначалу сам себя испугался. Черт его знает, что у него в эти десять лет в жизни происходило, но Рыжий точно уверен, вот этого — скуластого и серьезного, с бицепсами, на которых того и гляди больничная сорочка разлезется — ни в каких туалетах никто не пиздит. На него, скорее всего, и смотреть-то косо мало кто рискнет. — Мам, — тихо зовет Рыжий, — расскажи, а? — Я пытаюсь. Просто не знаю, с чего начать, — Джия коротко нервно смеется, — знаешь, это вообще-то сложно, в двух словах пересказать десять лет. — Отец, — просит Рыжий и чувствует, как внутри от одного этого слова все скручивается в тугой холодный комок, — он должен был выйти из тюрьмы. Он должен был выйти. Вернуться домой. Снова превратить их жизнь в ад, а уютную квартиру — в подобие притона с частыми нашествиями дружков-алкоголиков и мелкого ворья. По крайней мере, так было в раннем детстве — Рыжий помнит. Рыжий сжимает зубы в ожидании ответа и расслабленно выдыхает, когда Джия небрежно взмахивает рукой, словно надоедливую муху отгоняет: — Вышел. Освободился и сразу пришел к нам — выпить чаю. Спросил, нет ли чего покрепче, а когда оказалось, что нет — ушел. После этого мы с ним виделись только на суде, когда разводились. И было это восемь лет назад. Рыжий чувствует как внутри теплеет, затихает, успокаивается. Там, в прошлой жизни, от которой его отделяют десять лет, которые он не помнит, Рыжий часто думал, что будет, когда отец вернется. Когда их спокойная жизнь с матерью закончится, когда начнутся бесконечные скандалы и пьянки. А надо же — обошлось. Этот упырь, который испоганил детство Рыжего и молодость Джии, просто съебал в неизвестном направлении. Джия прочищает горло, привлекая внимание и вытаскивая из темных воспоминаний, улыбается краешком губ: — Милый, я... я, кстати, вышла замуж второй раз. Рыжий только глаза округляет, и Джия продолжает сама, не дожидаясь вопросов: — Его зовут Чжу Кинг, сорок восемь лет, он педиатр, работает в одной из детских клиник. Уехал домой, чтобы привезти мне чистые вещи, скоро должен вернуться. Вы с ним неплохо поладили. — Ага. — Рыжему кажется, что он впадает в прострацию, и все, на что его хватает — потереть лицо ладонью, в очередной раз задержавшись пальцами на щетине. — Круто, мам. Поздравляю? — Ты был на нашей свадьбе, так что все поздравления я выслушала год назад. — Джия, встав с кресла, подходит ближе и садится на краешек больничной койки, сжимает ладонь Рыжего теплыми руками. — Тебе, наверное, странно. Я имею в виду — вот так, не помнить, но, милый, ты не отсутствовал все это время, ты был здесь с нами. И мы все — помним. И мы все — тебя любим. А доктор говорит, что твой случай редкий, но прогноз крайне благоприятный: при выборочной потере памяти, когда забываешь только определенный период времени, восстановление проходит быстро. Главное, поменьше волноваться и побыстрее оказаться в привычной среде. И... ты ведь помнишь все остальное. А то, что не помнишь, могу рассказать я. Хорошо? И Рыжий сжимает пальцы Джии в ответ. Осторожно: его рука и в шестнадцать была больше ее миниатюрной ладошки, сейчас же и вовсе выглядит так, словно при неосторожном жесте сломать можно. Джия ободряюще улыбается: — Давай так: ты спрашивай, а я буду рассказывать. Так будет проще, потому что я правда не знаю, с чего начать. Рыжий кивает, хотя он — тоже не знает. В голове десятки вопросов мечутся, жужжат, как пчелиный рой, но жужжание это — не опасное, приятное: Рыжий не помнит, Рыжий просто знает — все у него хорошо. И спросить хочется совершенно уж глупое: что у него за тачка-то? Или что у него была за тачка? Согласно рапорту дорожной полиции, его машину занесло на повороте, и Рыжий вылетел с трассы в кювет, при этом перевернувшись дважды. И если Рыжему повезло — ни одного перелома, разве что мозг слегка сломался и отрубил какую-то функцию, ответственную за память, — то машине точно повезло меньше. Интересно, она вообще восстановлению подлежит? Рыжий тяжело вздыхает: — Кем я работаю? Джия кивает, будто принимая вопрос и выражая готовность отвечать честно и так подробно, как только сумеет: — Ты повар, милый. Очень-очень хороший. Как всегда хотел. У тебя свой ресторан в центре. Потрясающее место, очень уютное и красивое, и кухня славится на весь город. И тогда Рыжий плотно прикрывает глаза, с трудом подавляя желание ущипнуть себя, да побольнее, покрепче. Потому что — ну правда же, сука, Нарния. Если бы ему в шестнадцать рассказали вот эту сказочку "десять лет спустя", Рыжий бы только скривился кисло и сказал, что это нереально. А вот же, блин — реально. И ресторан, и довольная жизнью, наконец-то спокойная Джия, которую явно не тяготят повседневные мелкие заботы, и финансовое благополучие, которое, судя по наличию у него машины и клинике, в которой он находится — тоже вполне реально. — Мам, — Рыжий неловко отводит глаза, чувствуя, как начинает припекать скулы — краснеть он, похоже, за эти десять лет так и не разучился, — а у меня... ну... у меня есть кто-нибудь? — Да, — с готовностью выдыхает Джия, словно только и ждала этого вопроса, а потом так и замирает с приоткрытым ртом, задумчиво теребит пальцами изящную сережку в ухе. — Да, милый, есть. И Рыжий понимает, что не все в Нарнии так идеально, как казалось. Видимо, отношения Джии с той, которая "есть", не сложились от слова "совсем". Возможно, она поэтому не здесь, не рядом, а Джия так задумчиво смотрит на него, явно не зная, как начать. — Вы с ней что, не ладите? — пробует Рыжий. — М-м-м, — Джия нервно облизывает губы, опускает голову, снова поднимает и набирает полную грудь воздуха, решаясь, но сказать ничего не успевает. Дверь распахивается едва ли не с грохотом, и в палату, весело переговариваясь о чем-то своем, вваливаются Цзянь с Чженси: — А мы так и знали, — с улыбкой сообщает ему Цзянь, — стоит нам уйти, и ты сразу очухаешься! Как самочувствие, симулянт? Эти двое явно ответа ждут, а Рыжий не может ничего сказать, просто пялится на них во все глаза. Нет, узнать их, конечно, можно — он же узнал, но... им теперь тоже двадцать шесть. У них теперь тоже по утрам щетина, а еще у Чженси, несмотря на улыбку, пугающая серьезность во взгляде, а у Цзяня — тату на шее, уходящая за ворот тонкого свитера. — Мальчики, — Джия поднимается с улыбкой, — я же сказала, что все нормально. Вам стоило отдохнуть, вы и так провели здесь почти сутки. Представляешь, Шань: примчались, как только я позвонила, и не отходили от меня ни на минуту, пока ты был без сознания. Я их еле выставила. Во, бля, оно как! — думает Рыжий, перебегая глазами от матери к этим двоим и обратно. А он с ними, похоже, успел подружиться. В школе-то общались кое-как, потому что они были — ну, нормальными, просто нормальными, а он — оторва, двоечник и сын уголовника, отброс, от которого почти все предпочитали держаться подальше. — Все нормально, не беспокойтесь, мы отдохнули, — вежливо кивает Чженси. — Доверите его нам? Обещаем не утомлять и исполнять все капризы. Вы же ни минуты не спали. — Нет, дорогой, спасибо. Может быть, позже. У нас тут с Шанем экскурс в прошлое, пытаюсь ввести его в курс дела. — Джия отвлекается на вибрирующий в кармане джинсов мобильный и, взглянув на экран, улыбается. — Я только поговорю и вернусь, хорошо? Выходя из палаты, мягко, по-доброму, гладит Цзяня по плечу и отвечает на вызов: — Да, дорогой. Как долетел? Этот снегопад, будь он неладен — я так волновалась. У нас все норма... Джия плотно прикрывает за собой дверь, а Рыжий все разглядывает этих двоих. Чжэнси, не теряя времени даром, по-хозяйски выкладывает на тумбу фрукты и конфеты из огромного пакета: — Я знаю, что тут все есть, но мы купили хурму, ты же любишь... — Пф-ф. — Цзянь бесцеремонно уваливается на кровать, придавив ноги Рыжего. — Ты посмотри, он снова хмурится. Нет, серьезно, Сиси, смотри: один в один как раньше. Рыжий, ты правда ни хрена не помнишь? Твоя мама позвонила, когда ты пришел в себя, и сказала, что у тебя из башки все выпало. Правда? — Помню я все, — поджимая ноги, огрызается Рыжий, — тебя забудешь. Не помню я только последние несколько лет. Чжэнси замирает с очередной спелой хурмой в руке и тихо присвистывает: — Тянь офигеет. Тянь, может, и офигеет... потом. А вот Рыжий офигевает прямо сейчас: — Этот уебок-то при чем? И в палате повисает мертвая тишина: даже Цзянь перестает ерзать на кровати, стараясь умоститься удобнее, смотрит на Чженси вмиг изменившимся серьезным взглядом. — Видимо, вы с Джией до этого момента пока не дошли, да? — Это до какого? — настороженно спрашивает Рыжий, и предчувствие у Рыжего пипец какое поганое. И оно только усиливается, когда эти двое обмениваются быстрыми взглядами и Чжэнси, натянуто улыбнувшись, выдает: — Я думаю, будет лучше, если в курс дела тебя будет вводить мама, а не... — Да ладно, — тут же встревает Цзянь, — он же все равно узнает. И вспомнит потом, что такого-то? Рыжий, слушай! И Рыжий слушает...

***

Если бы Рыжий помнил, что умеет смеяться, он бы сейчас все равно ни хрена не смеялся. Потому что: — Мам, не смешно! — Милый, — золотистые глаза смотрят встревоженно, и Джия в несвойственной ей робкой манере легко прикасается к его руке кончиками пальцев. — Я понимаю, как тебе сложно... — Сложно? Сложно?! Ма-а-ам! Скажи, что это все — гребаная шутка! — Рыжий рывком садится на кровати, игнорируя полыхнувшую в голове боль и мерзкое ощущение, когда катетер, прилепленный к пястью, царапает изнутри. Тычет пальцем в стеклянное окно в стене, прикрытое жалюзи: — Скажи, что ты и эти два уебка просто меня разыгрываете! Уебки словно слышат, несмотря на то, что дверь в палату плотно прикрыта: Цзянь поворачивается, прижимая к губам бумажный стаканчик с бурдой, которой плюется местный кофейный аппарат, и, широко улыбнувшись, машет рукой. Весело говорит что-то стоящему рядом Чжэнси и прыскает от смеха. — Мам! Джия только плавный глубокий вдох делает, рассматривает потолок и, откинувшись на спинку кресла, складывает руки на груди, поджимает уголок губ: все, нежные переживания кончились. — Хватит орать, Гуань Шань. Доктор Лян сказал, что тебе нельзя нервничать, это может замедлить процесс восстановления. Так что давай спокойнее. Иначе я позову медсестру и тебе вкатят успокоительное. Хочешь? Рыжий еле сдерживается, чтобы не заорать: да, блядь, хочу! Успокоительного, бухла, еще один удар в висок, пулю в лоб — что угодно, кроме понимания: не шутка. — Как ты могла это допустить? — Я? — округляет глаза Джия. — Вы у меня благословения не спрашивали. Но если бы спросили — я бы сразу согласилась. Вы же такая хорошая пара, милый, вы так любите друг друга и... Джия замолкает, вздыхает тяжело, когда Рыжий с размаху, с громким шлепком прикрывает лицо ладонями и тут же глухо стонет от боли, которая вгрызается в затылок. — Ебучий боже... — Ну, знаешь, сначала я тоже сказала именно это, — кивает Джия и усмехается, когда Рыжий смотрит на нее сквозь растопыренные пальцы, так и не отнимая ладони от лица, — нет, ты только не подумай, что я была против. Просто это было неожиданно. Кроме того, я пришла домой раньше и застала вас, когда вы... — Не надо, — тихо, но твердо просит Рыжий, чувствуя, как щеки затапливает жаром. И Джия тут же вскидывает ладони: — Нет, нет, ничего такого, ничего страшного. Вы даже были одеты. Ну, почти одеты... — Мам! — Что? — Это невозможно! Мне... мне девчонки нравятся и... Рыжий замолкает, когда Джия фыркает от смеха: сочного, яркого — искреннего. Это, как ни странно, успокаивает: в мире, который не то что с ног на голову переворачивается, а вообще летит в тартарары, должна быть какая-то константа, а Джия смеется совсем как раньше. Как он помнит. — Нет, Шань. Девчонки тебе не нравятся. Тебе и мальчишки не очень. Ну разве что только один. И Рыжий трясет головой так, что кажется, еще немного — и она просто отлетит. — И мы с ним что — правда живем вместе? — Четыре года. — Нет! Господи, блядь, нет! Не может этого быть. И в мире появляется еще одна константа: сатанеет Джия тоже как раньше. Изламывает строго тонкие золотистые брови, поджимает губы и делает медленный, глубокий вдох. А потом рявкает на всю палату так, что даже Цзянь и Чжэнси за дверью, судя по всему слышат — оборачиваются. — Мо Гуань Шань! Будь так любезен, прекрати выражаться и хватит орать. Все — успокоился! Еще раз, если не понял: да, вы с ним живете вместе. И давай-ка ты уже перестанешь истерить, как капризная девица, и возьмешь себя в руки, потому что он скоро будет здесь, и я не хочу, чтобы он приехал и увидел вот это, ясно? Потому что он этого не заслужил! Джие — уставшей и находящейся в жутком стрессе последние сутки — неслабо так срывает тормоза. Рыжий видит. Понимает, но ничего не может с собой поделать: — Серьезно, мам? Не заслужил? Ты хоть знаешь, какой он? Ты вообще о нем что-нибудь знаешь? Он пиздил меня до кровавых соплей всю среднюю школу. У меня дня не проходило без того, чтобы он не почесал об меня кулаки. Знаешь, что последнее я помню? Как отрубился в школьном туалете после того, как он избил меня до полусмерти. Я ненавижу его! Джия молчит. Смотрит и молчит. Медленно опускается в кресло, на ощупь нащупывая подлокотник. — Шань, я... Я впервые об этом слышу, милый. Я просто не верю... То есть, нет, я тебе верю, конечно, но... Когда мы с Тянем познакомились, вы были друзьями, и я даже предположить не могла, что у вас когда-то были конфликты... — Конфликты? Не было у нас конфликтов, мам. Он просто издевался надо мной. Каждый день. Джия молчит, отводит глаза и лезет в карман, доставая мобильный, тычет в кнопки, нахмурившись. А потом встает и подходит к Рыжему, протягивая ему телефон. — Возьми. И Рыжий берет. Долго смотрит на экран. Впитывает. На заднем плане — море, спокойное, нежно-голубое. Может быть, океан. На переднем плане — он с Хэ Тянем. В легких цветастых рубашках и ярких шортах. Рука Хэ Тяня у него на плече, его рука — у Хэ Тяня на талии. Три простых факта. Этот уебок по-прежнему выше на полголовы. Рожа у этого уебка стала еще смазливее. Когда ненавидят, так не улыбаются. Так не обнимают. — Блядь, — выдыхает Рыжий, прикрывая глаза. — Это ваш последний отпуск, милый. Вы присылали фото почти каждый день. Там есть еще, если хочешь. Листай. Рыжий качает головой: — Нет, — жмет кнопку блокировки на корпусе. — Нет, не хочу, мам. Может, потом. Джия присаживается рядом, сжимает его ладонь и смотрит в глаза долго и ласково. — И где он? — неожиданно для самого себя спрашивает Рыжий. — Почему он не здесь? — Он в пути, милый. Уезжал на месяц в Штаты, какие-то дела, связанные с бизнесом его семьи, и должен был вернуться только через пару недель. Но, когда ты попал в аварию, я, разумеется, позвонила, и он сразу сорвался сюда, но этот снегопад... Весь мир замело, и ему пришлось лететь с двумя пересадками, и еще рейсы задерживали и... Он там с ума сходит, Шань. Звонит как только оказывается на земле и... я прошу тебя, когда он придет, постарайся быть с ним помягче, хорошо? Он очень тебя... — Мам, — Рыжий осторожно высвобождает ладонь из тонких пальцев, прижимает к лицу, прикрывая глаза. — Снегопад, значит? — Да, Шань. Две недели до Нового года, милый. — Ясно. Рыжему все ясно. А внутри — муторно. Муторно, паскудно. Словно из него кусок чего-то важного с мясом вырвали. А перед глазами все еще стоит картинка из фотоколлекции Джии, где он и Тянь. Где прикосновения, улыбки и море... или океан, черт его знает. А Рыжего вдруг окатывает такой усталостью и апатией, равнодушием, что не хватает сил даже на то, чтобы попросить Джию оставить его одного и дать немного поспать. Или подумать. Попытаться если не вспомнить, то хотя бы понять. Рыжему не хочется говорить. И даже ладонь от лица отнимать не хочется. Но приходится, потому что дверь в палату открывается с тихим хрустом, и Рыжий, еще не видя, уже точно знает, кто там. Секунда глаза в глаза и ... Наверное, что-то подобное происходит, когда тонкий, крошечный росток проламывает слой асфальта, заставляя трещинами идти: сквозь слоями уложенную ненависть пробивается что-то еще. И Рыжий точно знает, что это "что-то", если его вовремя не придушить, может запросто переломать ребра.