Амнезия

На нем тонкий серый свитер с высоким воротом и черное пальто нараспашку. За ним девки, наверное, табунами бегают. За такими всегда бегают. Сначала по школьным коридорам, а потом — на край света, если позовет. У него волосы мокрые и на плечах капли воды: растаявший снег на кашемире ядовито ртутью поблескивает. Он, кажется, не спал пару вечностей. И смотрит он, как рентгеном по телу проходится. Доброму доктору с его навороченной техникой и не снилось. Только вшу-у-ух — показатели сняты, и Тянь тоже считает их удовлетворительными. Тянь выдыхает: громко, приоткрыв рот. Как будто это не Рыжий, а он с трассы в кювет улетел, только его при этом переломало всего, почти на части разорвало и наизнанку вывернуло. Как будто он умер, а потом кто-то вроде Динь-Динь подошел и с размаху всадил в грудь шприц с адреналином: давай, дыши. И вот надо же — дышит. И Рыжий тоже начинает. Смотрит во все глаза, как Тянь пересекает палату, притормаживает на секунду, когда Джия обхватывает за плечи, как склоняется к ней, коротко обнимая в ответ. Но смотрит при этом на Рыжего. Подходит ближе, присаживается аккуратно на край кровати — так, словно она под его весом перевернуться может. — Привет. У него с мокрой челки капля падает — прямо на светло-голубую больничную простынь, впитывается в мягкую ткань и расплывается темным пятном. От него улицей пахнет. Холодом, снегом, самолетной пылью и чем-то еще. И Рыжего этим странным, выбивающимся на фоне больничного запахом кроет так, что горло перехватывает, и не заставить себя ни ответить, ни глаза поднять. Да и на что там смотреть-то? Стрижка все та же. И рожа все та же. Да и глаза все те же. Девки точно табунами... — Болит что-то? — только голос другой, ниже. Голос — как покрывало из грубой шерсти: теплый и до мурашек колется. — Нет. Кивает сдержанно и вдруг пополам сгибается, падает безвольной куклой: так, будто он окаменеть успел, пока несся сюда сквозь километры и снегопад, а потом только раз — и сломался. Зарывается лицом в простынь на животе, трется щекой, носом, выдыхает тихое, еле слышное: — Блядь. Тепло от сбитого дыхания мягко сквозь ткань просачивается, липнет к коже теплыми пятнами — Рыжий чувствует. Рыжий смотрит на руки, которые по обе стороны от него крепко простыню стискивают, и думает, что надо все это как-то прекратить. Вот только как не знает, поэтому просто пальцем в плечо тычет — сильно: так, чтобы даже сквозь пальто и свитер почувствовал. И Тянь чувствует. Тянь рычит. Тихо так и глухо. Коротко. Как гепард, который лежит, зажав лапами еще живую добычу, и на попытку отвлечь реагирует таким вот убедительным звуком: если кто-то попробует отобрать или добыча сама попытается выбраться — откусит нахуй голову. И ткнуть его пальцем еще раз Рыжий не решается. Рыжий из всего этого делает очень простой, логичный вывод: он, блядь, еще ебанутей, чем был. И еще: хорошо, что его от всей аппаратуры отключили. Та штука, которая сердечный ритм отслеживала, сейчас бы зашлась истошным писком и выдала бы с головой. Потому что это все пугает до усрачки: Тянь, который все тот же, но немного другой, который смотрит вот так и пальцами за простыню хватается. И рычит еще, блин. Пиздец. Рыжий сглатывает нервно, и в повисшей в палате тишине получается слишком громко. Тянь слышит — отстраняется медленно, выпрямляется, принимая нормальное положение, шарит взглядом по лицу, мечется по губам, глазам, скулам, ищет-ищет что-то. Скрещивает руки на груди: из-под рукава пальто браслет тонкий кожаный видно, и еще у него на пальце серебряное кольцо с каким-то незамысловатым орнаментом. Надо же — цацки. И надо же — синяки под глазами темнее, чем изначально казались. — Ты же меня помнишь, да? Рыжий помнит. Рыжий все-е-е помнит, но Рыжий молчит. Зато Джия сразу же подходит ближе. У Джии странно, влажно блестят глаза и слегка дрожат пальцы, когда она гладит Тяня по плечу: — Милый, я же говорила, с ним все хорошо, — и когда Тянь, не оборачиваясь, накрывает ее руку своей, говорит уже настойчивее, тверже. — Пойдем со мной. На пару слов, дорогой. Тянь, пойдем. Джия за плечо тормошит, и Тянь кивает, поднимается, так и не отрывая глаз от Рыжего: — Я вернусь. И, пропуская Джию вперед, выходит из палаты. А Рыжий переводит дух, пытаясь понять, что это сейчас было. Рыжий прижимает ладонь к животу: там от волос Тяня мокрое пятно осталось, и оно остывает слишком быстро, неприятно холодить начинает. За стеклом эти двое лицом к лицу: видно плохо, но все-таки видно. Джия себя руками за плечи обхватывает, говорит что-то быстро, качая головой, а потом обнимает Тяня. Не так, как в палате, по-настоящему: на носки поднимается и обхватывает крепко, похлопывая по спине и позволяя уложить голову себе на плечо. По волосам гладит, совсем как Рыжего иногда, и все говорит-говорит-говорит. И отстраняется Тянь неохотно, кивает, соглашаясь с чем-то, улыбается ей тепло и по-доброму — Рыжий и не знал, что он так умеет, — и, когда появляется доктор Зиан, Тянь выглядит уже чуть более нормальным: протягивает руку, здороваясь, и они уходят куда-то все вместе. И Рыжему по-хорошему подумать бы обо всем этом, оценить, взвесить, но у него на животе — мокрое пятно от чужих волос. И оно снова теплое, пусть и не дыханием чужим, а собственной ладонью согретое, но... теплое. И тепло это по всему телу растекается, греет, окутывает спокойствием, да таким, что кажется, даже головная боль слегка притихает, а глаза начинают слипаться. ...Выспаться Рыжему не удается: Джия возвращается спустя час. Судя по улыбке, именно столько потребовалось доктору Зиану, чтобы окончательно убедить ее, что все чудесно, а то, что у Рыжего между вчера и сегодня провал глубиной в десять лет — это так, мелочи. Да и ладно, главное, что голова почти не болит, а еще у Джии в руках большая банка ванильного пудинга. Жизнь налаживается. Джия в кресло садится и, подперев голову рукой, какое-то время просто наблюдает, как он ест. А потом говорит: — Милый, знаешь, доктор Зиан говорит, что поскольку все показатели в норме, и ты хорошо себя чувствуешь, нет причин тебя тут удерживать. Кроме того, чем раньше ты окажешься в привычной обстановке, тем выше вероятность того, что потихоньку начнешь вспоминать. Хочешь домой? Рыжий хочет. Рыжий ненавидит больницы. И ненавидит Хэ Тяня. А Джия вернулась одна и, значит, Тяня она вежливо спровадила, и он, если и вернется, так точно не сегодня. — Хочу. — Хорошо. Мальчики ушли, не хотели тебя будить, а Тянь скоро подойдет. Не спровадила, значит. — Зачем? — Милый... И Рыжий понимает. И чувствует себя так, как мог бы почувствовать лет в десять, если бы Джия ни с того ни с сего распахнула дверь в его комнату и радостно сообщила что-то вроде: сынок, отличные новости — собирай манатки, я сдаю тебя в приют. — Серьезно, мам? — Шань... — Нет. — Шань... — Нет! Джия смотрит долго. Сложно. Раздумывает о чем-то и, что-то для себя решив, подходит к нему и берет за руку: — Дорогой, если ты хочешь, если ты уверен — мы с Кингом будем тебе очень рады. Всегда, в любое время и при любых обстоятельствах. Если ты скажешь, мы прямо сейчас соберем твои вещи и поедем домой. Но, может, вы сначала с Тянем это обсудите? После того, как вы съехались, вы никогда не жили отдельно. И ты не можешь сейчас вот так просто развернуться и уйти. Ты... ты хотя бы подумай, ладно? И Рыжий думает. Жаль, не о том — не о Тяне. О Джие, которая теперь — вот чудеса — снова замужем, и о ее муже, с которым он, Рыжий, вроде ладит, но... Рыжий ладонью подбородок трет. И вот оно, это "но": мальчики со щетиной не заваливаются "на пожить" в родительский дом после того, как слетают с трассы по собственной дурости. Мальчикам со щетиной свои проблемы положено решать самостоятельно. И думать становится не над чем. ...Рыжему не то чтобы сложно двигаться или голова кружится — нет, нормально все. Просто почти все это время он не столько собирался, сколько с интересом разглядывал собственное барахло. Джия ушла, напоследок сжав лицо ладонями и крепко поцеловав в нос — совсем как в детстве, и пообещала передать Тяню, что ему нужно пятнадцать минут, чтобы собраться. Джия ушла, а у Рыжего со сборами никак не ладится. Сначала он долго разглядывал вещи из шкафа. Ничего особенного вроде бы: джинсы, футболка, толстовка — обычные вещи. От тех, что он носил в шестнадцать, отличаются разве что стоимостью. Достаточно в руки взять, и сразу понятно становится: дорого. И сидят идеально — об этом Рыжий подумал, уже застегивая молнию на толстовке. Потом Рыжий достал из шкафа пластиковый контейнер, с аккуратно приклеенным стикером. В типографии отпечатано "личные вещи", и от руки дописано "Мо Гуань Шань". Рыжий с этим ящиком Пандоры в руках на кровать уселся, хрустнул пластиковой крышкой и про время забыл. Бумажник: паспорт, права, немного налички, пластиковая карта — дебетовая. Долгов у Рыжего, похоже, нет. Хорошо. Телефон: надкусанные яблоки и большие экраны все еще в моде. Сам экран в говно — сплошные трещины. Плохо. Рыжий без особой надежды несколько раз ткнул пальцем в блокировку: там, в разъебанном телефоне — часть его жизни, только вот ничего-то оттуда не вытащить, как и из собственной башки. Повертел в руках связку ключей с металлическим круглым брелоком, а потом достал из контейнера еще одну тускло поблескивающую безделушку и забыл как дышать: на серебряной цепочке — тонкой и длинной — кольцо с простеньким орнаментом: повторяющаяся аббревиатура "sos", выгравированная без пробелов шрифтом с прямыми углами. Он сегодня такое уже видел. И в висках застучало. Да так громко, что Рыжий и не заметил, когда на пороге палаты Тянь появился. Рыжий так и сидел, разглядывая эту диковинную хрень, а потом голову вскинул и нахмурился зло. Сколько он вот так стоит и пялится? Тянь посмотрел на него, на коробку. На вещи, лежащие на кровати: — Я твою куртку из гардероба принес. И такси вызвал. Пойдем? И Рыжий кивает: ну пойдем. Излишне старательно упихивает бумажник и телефон в карманы толстовки, тут же хлопает по ним ладонями, проверяя: не исчезли, не растворились, как в какой-нибудь волшебной шляпе фокусника? Рыжий даже не удивится, Рыжий после парных колец уже к любым чудесам готов. — Шань? — Никаких тебе чудес, барахло в карманах, Тянь у двери. Стоит, как и стоял, прижимая куртку к животу. — Хочешь спросить что-нибудь? Рыжий со всей силы кулаки стискивает, чувствует, как кольцо больно впивается в кожу, и от этого хочется сдавить еще сильнее, сломать, уничтожить. — Ни хрена я не хочу. К Тяню Рыжий подходит быстро, стремительно, вдыхает поглубже: так, чтобы воздуха точно хватило сказать все и разом, грубо дергает куртку из рук: — Это только сегодня, ясно? Одна ночь. Я ни хрена не помню, что тут у нас происходило, и оно мне вообще не надо. Я сниму квартиру и свалю. Из палаты Рыжий выходит, специально задев плечом. А когда понимает, что реакции нет, бесится еще больше. Поворачивается и плашмя припечатывает ладонью в грудь: — И вот еще — на! Твое походу. Тянь едва успевает поймать: уже на уровне бедер и за цепочку. Сгребает в ладонь, сжимает крепко и выглядит так, словно его только что мокрым полотенцем по лицу хлестанули. — И что мне с ним делать? А Рыжий под этим растерянным взглядом вдруг чувствует странное: это, наверное, что-то с годами приобретенное, может быть, даже у Тяня позаимствованное — уголок губ тянет в кривую, ядовитую усмешку. Раньше Рыжий так не усмехался. И голос у Рыжего так уверенно раньше не звучал: — В Мордор отнеси. ...Такси у самого выхода ждет, и Рыжий несказанно этому рад. Джия правду сказала: весь мир замело, и снег под ногами скрипит. Рыжему всегда этот звук нравился, а сейчас раздражает: в последний день, который он помнит, на улице стояла поздняя весна. Где-то в памяти потерялись лето и осень. По десять штук каждого. Рыжий, из больничных дверей выйдя, первым делом капюшон на голову натягивает. Так оно спокойнее: он на Тяня не смотрит, Тянь — на него. Только когда такси обходит, притормаживает, уже за ручку взявшись, смотрит на Рыжего поверх крыши: — Шань? Что ты последнее помнишь? Потерянно как-то спрашивает и смотрит очень серьезно. А Рыжий от этого непривычного, несвойственного Тяню тона чувствует странное, почти болезненное удовлетворение: — Драку в туалете. Тихо говорит, хотя тихо не хочется. Хочется громко. Хочется заорать в голос: так, чтобы весь этот занесенный снегом, выебанный холодом мир услышал. Но он же теперь — взрослый. А взрослые не орут посреди улицы. И дверцами такси не хлопают. Взрослые как-то все вот это, внутри закипающее, под контролем удерживают. И все, что позволяет себе Рыжий, — отвернуться к окну и скрестить руки на груди: все, мол, отвали, поговорили. А потом Тянь спрашивает: — Какую из? И у Рыжего дергает щеку. А ведь правда: какую из? Сколько их было-то до той, которую Рыжий помнит, и сколько еще после? Тяню Рыжий не отвечает. Вместо этого еще сильнее голову к окну отворачивает и выдыхает пусть и совершенно беззвучное, но зато неподдельное, искреннее: — С-сука. И, кажется, становится легче.

***

Двери Тянь широко распахивает, гостеприимно. Вроде как: проходи, располагайся — не впервой. И Рыжий проходит, осматривается: стреляет колючим взглядом вглубь квартиры. Не сильно-то тут все и поменялось: стены теперь не серые, как были, а бежевые. А в целом — все тот же невъебенного размера лофт с окнами от пола до потолка, минимум мебели, максимум хорошего вкуса. Рыжий кеды с ног сбивает дерганно, зло. Одна переворачивается и так и остается лежать вверх подошвой: не будет он тут тапки расставлять, на хуй надо. Рыжий вместо этого на ближайшую стену косится: — Цвет — отстой. Тянь от развязывания шнурков на ботинках отвлекается, вскидывает голову и смотрит недоверчиво: — Серьезно? — и когда Рыжий в ответ молчит, возвращается к прерванному занятию. — Ладно. Ты есть хочешь? Я могу что-нибудь приготовить. — Ты. Приготовить. — Рыжий фыркает презрительно, на ходу стягивает куртку и следом за ней толстовку, отшвыривает на невысокий комод, которого раньше не было — шмотки развешивать он тоже не будет. — Я вкусно готовлю. Рыжий даже головы не поворачивает — несется в сторону ванной. Не то чтобы ему туда нужно, нет. Нужно ему другое: дверь за собой захлопнуть и отдышаться, предварительно щеколду повернув. Хоть и глупо, конечно: что он, следом за ним поломится? Рыжий, опустив крышку, садится на унитаз: упирается локтями в колени, лбом — в ладони. Старается не обращать внимания, не думать (не думать, не думать, не думать) про две зубные щетки в стакане. Развидеть на хуй. Не может этого быть: ни щеток, ни одинаковых брелоков для ключей, ни парных колец. Не могло его так переебать за какие-то десять лет. И Тяня — не могло. По крайней мере, не до такой степени, чтобы он Рыжему предлагал пожрать приготовить. Это, знаете ли, не про них. У них всегда наоборот было: это он, Рыжий, ему готовил. В этом самом лофте, на его распиздатой, оборудованной по последнему слову технического прогресса, кухне. Рыжий вспоминает, и перед глазами красное марево от злости стелется: солнечный день, Тянь с ехидной улыбкой предлагает ему приготовить обед, Рыжий привычно шлет его на хуй, а через секунду колено Тяня впечатывается ему в живот, и там становится горячо-горячо. Больно. А еще Рыжему стыдно, потому что его выворачивает прямо на асфальт, прямо посреди улицы, и все прохожие это видят, а Тянь уже обхватывает руками и дергает на себя, и Рыжий понимает, что готовить он будет. Вот так оно примерно и происходило. И еще он каждый раз предлагал заплатить. Только Рыжий каждый раз глядя на его улыбку, чувствовал себя не поваром, а шлюхой по вызову и денег никогда не брал, хотя они с матерью тогда еле-еле сводили концы с концами, и в карманах у него всегда было пусто. А теперь — надо же... Приготовит он, ага. У них теперь, видимо, идиллия, к которой они как-то пришли. Жаль Рыжий ни хера не помнит — как. Зато кулаки Тяня отлично помнит. Каждую ссадину, каждый синяк, каждый кровоподтек, все помнит, все — до последней царапины. Сейчас бы он с ним так попробовал: когда почти на равных, когда Рыжий уже не угловатый подросток, а вполне достойный противник, когда... Рыжего с места срывает как ураганом сносит. Рыжий распахивает дверь, едва не срывая ее с петель и ровно — на удивление ровно — спрашивает в удаляющуюся спину: — Эй, Хэ Тянь! Знаешь, что мне всегда хотелось сделать? Тянь оборачивается и все, что успевает — посмотреть вопросительно. Рыжий бьет резко, без замаха. Метит в челюсть, попадает по губам. И Тяня на пару шагов отбрасывает, спиной в стену. Сгибается, прижимая ладонь ко рту, и замирает неподвижно. Не пытается в ответ ударить. Даже, сука, не говорит ничего. Только смотрит. Рыжего этим взглядом пробирает, как крутым кипятком окатывает. И под веками начинает нестерпимо жечь. Хер знает от чего. Может, от понимания, что он в ответ не ударит. Он, блядь, почему-то, не может. Рыжий по глазам видит: не может. Только рот отирает и, посмотрев на кровавый след на ладони, слизывает кровь с разбитой губы. А потом поворачивается и уходит, так и не проронив ни слова. Гремит чем-то на кухне, включает воду, потом хлопает дверцей: мягкий такой, прорезиненный звук — холодильник, скорее всего. А Рыжий так и стоит, привалившись к стене и вслушиваясь в собственное дыхание. В ушах плавно нарастает противный писк, и еще знобить начинает. Думает, что этот вот взгляд — второй, который он будет помнить всю жизнь. Первый был много лет назад, когда Рыжий был совсем мелким. У Рыжего тогда откуда-то рогатка появилась, и он с ней не расставался несколько дней, стреляя то по пивным банкам, то по дорожным щиткам. А потом он как-то сидел на скамейке у дома и заприметил собаку, которая рылась в помойке. Грязная такая, тощая. И... черт его знает зачем... Собака тонко, пронзительно взвизгнула, но вместо того, чтобы побежать, вдруг повернулась и посмотрела. И не было в этом взгляде ни злости, ни обиды. Ей просто было больно, и она просто не поняла — за что? Рыжий потом долго ревел перед сном, зарывшись лицом в подушку, а на следующий день рогатку выбросил. Но взгляд собачий так и не забыл. И этот, тяневский, тоже не забудет. Рыжий прислушивается к шуму на кухне — кажется, чайник шипит — и идет дальше вглубь квартиры. Не стоять же здесь всю ночь. На диван садится, он теперь не в углу, как раньше, а прямо посреди комнаты стоит. Другой диван. И кресла еще добавились. И низкий столик. И телек — прямо напротив. Этакий островок уюта посреди огромной квартиры, пристанище для уставших за день взрослых людей. И елка. Елка, блядь, возле окна. Огромная такая, пушистая, увешанная разноцветными шарами, бантами красными и увитая гирляндой с маленькими электрическими лампочками. Только наконечника почему-то нет. Рыжий лицо ладонями трет и тянется к толстовке, лежащей на диване: знобит его все сильнее и Рыжий натягивает порывисто эту шмотку, как-то умудрившись запутаться в рукавах, а когда ткань проскальзывает по лицу, первое, что видит Рыжий — Тянь. Выруливает с кухни и по комнате идет так, будто он тут один: не смотрит, но и глаза при этом не прячет. Молча ставит на столик две чашки с чаем, подойдя к елке, зачем-то включает гирлянду и усаживается на пол рядом с диваном, вертит в руках полотенце — в него, судя по форме, лед завернут. — А знаешь, я тебе как-то предлагал так сделать. Ты сказал, что не хочешь. — Голову запрокидывает и с улыбкой смотрит на Рыжего. А Рыжий смотрит на него. Свет только с кухни падает, да еще от огоньков вот этих на елке мигающих. Теплый такой свет, живой. Отплясывает желтоватыми пятнами на щеке у Тяня, на шее. На руку перекидывается, когда он прижимает полотенце со льдом к губам. И Рыжий, отворачиваясь, хмыкает тихо: — Мог бы увернуться. — Мог бы, наверное. Спокойно говорит, без укора, без сожаления. Так, словно ничего и не случилось вовсе. И Рыжий не хочет об этом думать, но думает: а может, и правда, не случилось? Может, у них тут что-то, что одним ударом не разрушить? И елка еще эта, которую Тянь разглядывает так, будто впервые видит, а потом, не поворачиваясь к Рыжему, задумчиво говорит скорее себе, чем ему: — Красиво, Шань. Спасибо. И совершенно тихо становится. Тянь так и сидит, снова прижимая лед к губам, смотрит в никуда, думает о чем-то своем, невеселом и молчит. И молчание это тягостное настолько, что Рыжий — ебись оно все в рот — первым бы заговорил, вот только о чем не знает. Поэтому Рыжий тоже молчит. Ерзает на диване, подтягивает рукава толстовки — слишком длинные. Да и сама толстовка... Рыжий рукава дергать сразу перестает. Вот только поздно. Тянь чувством такта никогда обременен не был. Тянь кивает, подтверждая: — Это моя. — Да я ебу, чья она, — огрызается Рыжий, и сам слышит — не получилось, беззлобно прозвучало, устало и вымотано, но беззлобно. — Она на диване валялась. Молчание, молчание... молча снять ее и отдать, что ли? Как-то уж совсем по-детски. А потом Рыжий понимает. Рыжий бардак никогда не любил, даже в шестнадцать. И сейчас, похоже, тоже не любит: в квартире чисто, почти идеально. И ничего нигде не валяется, кроме этой вот толстовки, небрежно брошенной на диван. Которую совсем недавно носили. Тяня месяц не было, а толстовку — вот же, блядь — носили. Рыжий наконец-то находит, что сказать. Рыжий жмурится крепко и тихо просит: — Дай сигарету. — Я бросил, Шань. Жаль. — Тебе не нравился дым. Пиздец. Тянь, отбросив полотенце на столик, берет одну из дымящихся чашек и, подержав в руках, протягивает Рыжему: — Может, подождешь с квартирой? Хотя бы пару дней. Врач сказал, тебе одному лучше не оставаться пока. Да и Джия вся изведется. Он прав, конечно. Джия не просто изведется, Джия еще и Рыжего изведет. И у Джии там вроде как семейное счастье длиною всего-то в год. А у Тяня опять этот блядский отсвет от гирлянды по щеке прыгает. Так и хочется ладонью провести: просто, чтобы стереть — отвлекает же. — Может, — неожиданно для себя говорит Рыжий и, игнорируя протянутую чашку, тянется за второй, стоящей на столе. — Слушай, а он вообще как, нормальный? — Кто? — Муж ее новый. — А, да, нормальный. Хороший мужик, не волнуйся. — Тянь, так и не прикоснувшись к чаю, отставляет чашку на место, вытягивает ноги и, скрестив руки на груди, запрокидывает голову, так, чтобы смотреть на Рыжего, хмыкает весело. — Был бы плохой, мы бы с ним уже разобрались. Мы бы разобрались. Мы, блядь. Мы. Рыжий встает, снова за рукава толстовки принимается: — Я спать хочу. Уходит, не дожидаясь ответа, и в ванной долго пялится сначала на отражение в зеркале, потом на стоящие в одном стакане зубные щетки. А потом Рыжего торкает. Его щетка — красная. Его красная, а Тяня — белая. Он знает. Не помнит, а именно знает. Еще знает, что в узком шкафу-пенале, который стоит в углу — чистые полотенца. А полка над ванной — металлическая и тонкая, ее за занавеской не видно, но он все равно знает. И где лежит бритвенный станок знает. И какого цвета на кухне чайник. И что толстовка, что на нем надета, и правда — не его. Рыжий даже дышать перестает: прислушивается к мыслям в голове. Ищет. Ищет еще что-нибудь. Что-нибудь важное, значимое, существенное. Что-нибудь такое, что может все по местам расставить. Но... пусто. Не находится в его башке ничего важного. Только вот эти мелочи, от которых ни холодно ни жарко: полотенца он бы и так нашел. Ему бы вместо полотенец выход из этого дерьма найти. Но когда Рыжий из ванной выходит, оказывается, что и мелочи не так уж плохо. По крайней мере, не надо Тяня ни о чем спрашивать. Он спиной стоит, засунув руки в карманы, и пялится на ночной город за окном. Рыжий ему не мешает: Рыжий распахивает шкаф и достает оттуда плед, потом идет к другому шкафу и, открыв нужный ящик, достает постельное белье. Это для гостей комплект, он всегда на самой верхней полке лежит и идеально подходит к размеру дивана. Тянь, наблюдающий за ним в отражении, поворачивается, хмурится едва заметно, долго смотрит на барахло, которое Рыжий держит в руках: — Ты помнишь? — Ни хрена я не помню. Просто знаю. Кивает. Как будто правда что-то понимает, как будто хотя бы представить может, как это: точно знать, где лежит постельное белье для гостей, и при этом себя же гостем чувствовать. И Рыжего вдруг злостью окатывает, да такой, что почти трясти начинает и еле получается сдержаться, когда Тянь спокойно говорит, что он может лечь на диване, а Рыжему на кровати будет удобнее. У Рыжего от всего этого дня каша в голове и мысли путаются. И елка эта еще, блядина зеленая. И Тянь, который, на него глядя, раскрытые ладони вверх вскидывает. Сдается типа, да. Как будто больше ничего не скажет, не подъебет какой-нибудь пакостной шуточкой про кровать. Вот только Тянь, надо же, и правда сдается. Разворачивается и молча уходит в ванную. Он, наверное, также ладони вскинет и свалит, когда Рыжий вещи собирать начнет. Оно и хорошо. Хорошо, правильно. Взрослые, наверное, так и делают в сложных ситуациях: вскинул ладони и пошел себе. Не драться же друг с другом друг за друга, так ведь? Так. Рыжий это понимает уже утром. Когда проснувшись, сначала прислушивается к грохоту на кухне, потом принюхивается к запаху — яичница с беконом и кофе, которого хочется так, что горло сжимается, — а потом идет в ванную и обнаруживает цепочку с кольцом, висящую на крючке для полотенец. Взрослые не дерутся. Взрослые эмоции выражают по-другому. Этакий безмолвный протест: тебе, мол, надо, ты его в Мордор и неси.