Амнезия

На столе у доктора Зиана чисто и почти пусто. Бювар, стакан с письменными принадлежностями и маятник Ньютона на самом краю. Близко. Так и хочется пальцем ткнуть от нечего делать, пока он быстро делает запись в медкарте Рыжего, попутно задавая вопросы. — Что-то беспокоит? Головная боль, слабость? — доктор Зиан доброжелательно улыбается, и Рыжий натянуто улыбается в ответ. — Нет. Не совсем правда, но не рассказывать же ему про наконечник на елку, который Рыжий забывает купить уже третий день. — А как дела с воспоминаниями? — Возвращаются. Постепенно. Зиан удовлетворенно кивает, делает очередную пометку. — Хорошо. Сейчас главное избегать стрессов и как можно больше находиться в привычной среде. Рыжий с трудом сдерживается, чтобы не хмыкнуть. Отличный совет. Спасибо. Он из этой среды еле-еле выполз. После звонка Цзяня ближе к обеду. Десятого. На который Рыжий наконец-то ответил, на ощупь нашарив телефон на тумбочке и так и не открыв один глаз. Цзянь был обижен. Со скоростью пулеметной очереди палил в Рыжего обвинениями в том, что он совсем не ценит друзей. Которые, вообще-то, все еще переживают за него, идиота, и с которыми он обещал встретиться. Рыжий слушал, лежа на животе и вжимаясь щекой в подушку. Прикрыв уже оба глаза. Выдохнул ленивое сонное: — Не сегодня, ладно? И Цзянь, у которого явно осталось, что сказать, помолчал, пытаясь распознать интонацию, а потом вкрадчиво поинтересовался: — Вы там что, трахались всю ночь и проснуться не можете? У Рыжего аж глаза открылись. И все мышцы на теле напряглись, будто его холодной водой окатили. Он уже рот открыл, набрал в легкие побольше воздуха, собираясь сказать все, что думает о теории Цзяня. И выдохнул с присвистом, когда на спину надавило чужим весом и теплые губы крепко прижались к шее, а потом сместились к телефону, выдыхая прямо в микрофон хриплым ото сна голосом: — Да, Цзянь. Отвали. И в трубке повисло ошарашенное молчание. А потом Цзянь, как ни в чем не бывало, радостно заявил, что ему все ясно. Что они придурки и он за них рад. И, не прощаясь, повесил трубку. — Обидится же. — Нет. Он не умеет. И дышать стало совсем невозможно. Привычная среда… — Постепенно восстановится полностью, — заверяет Зиан и, прощаясь, все с той же доброжелательной улыбкой напоминает, что в случае необходимости Рыжий может звонить ему в любое время. Рыжий благодарит коротко, думает, что ему пока и того, что есть, хватит. Самое главное он все-таки вспомнил. Тем же утром. …Рыжий стоит у раковины и плещет в лицо холодной водой. Еще и еще раз. Прислушиваясь к ощущениям. К чужим пальцам, осторожно гладящим вдоль ребер, и щекотке в районе лопаток от чужих волос. — Я тебя люблю, да? Тихий смех — горсткой мурашек по коже, россыпью и влажное прикосновение губ: — Да. И Рыжий плещет в лицо холодной водой. Снова и снова. В башке наконец-то проясняется. — Я люблю тебя. Насколько — Рыжий понимает постепенно. Убеждается, каждый раз, когда в голове всплывает очередной обрывок воспоминаний. Иногда они легкие: Рыжий с ними просыпается или ловит за хвост в течение дня. Улыбаясь или пряча лицо, когда чувствует, что краснеет. Иногда они больно бьют в грудину, и тогда Рыжий подходит ближе, упирается лбом в его плечо и учится дышать заново. Иногда воспоминания заставляют Рыжего делать странные вещи. Застыть с ножом в руке, удивленно глядя на порезанный палец, а потом ломануться через весь город по знакомому адресу, громко хлопнуть дверью и жадно вылизывать тонкую полоску шрама на шее, вжимая в стену и срываясь в лихорадочный шепот: — Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Насколько — Рыжий понимает постепенно. Иногда кажется, что вот сейчас — уже все. Дальше некуда. Сильнее уже невозможно. И Рыжий думает об этом, глядя на ночной город из-за чужого плеча, зарываясь пальцами в волосы и чувствуя кожей теплые выдохи на ключицах. Вслушивается в собственное имя, произнесенное во сне, и понимает — еще не все. Еще есть куда. Можно сильнее. Можно так же, как он.