Амнезия

На улицу Рыжий вылетает даже куртку не застегнув. Только по дороге к служебному выходу просовывает голову в кабинет Янлин — сказать, что уходит — и несется дальше по коридору к массивной двери, по припорошенной снегом дорожке — к знакомому силуэту возле машины. Спотыкается носком ботинка о мелкую кочку. Взглядом о его улыбку. И останавливается на расстоянии метра, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Привет. Тянь, наверняка и румянец на щеках замечает, и то, как Рыжий нервно капюшон на голову дергает, отгораживаясь. Но, к счастью, никак не комментирует ни скорость, с которой Рыжий навстречу несся, ни его взъерошенный вид, ни странную просьбу приехать. По крайней мере самому Рыжему она странной кажется. Ну вот. Приехал. Дальше что? — Там парк чуть дальше, — Тянь улыбается, кивая в сторону дороги. — Давай пройдемся? Погода хорошая. Погода и правда хорошая: день морозным и снежным был, безветренным. И сейчас наметенные сугробы вспыхивают холодными искрами в свете фонарей, переливаются ледяными отблесками, а под ногами приятно поскрипывает. Парк, в который приходят, Рыжему смутно знакомым кажется. Как место, в котором был давным-давно, в далеком детстве, и напрочь забыть успел, а стоит только вернуться — и оказывается, наизусть каждую тропинку знаешь. Здесь на удивление пусто: по дороге от входных ворот до центра всего пара прохожих попадается, да и те, судя по скорости шага, не прогуливаются, а просто срезают путь, спеша по своим делам. А вот они с Тянем совсем неторопливо бредут. Как-то оно само собой получается, не сговариваясь и очень слаженно: Рыжий вдруг замечает, что подстраиваться не приходится, ни ему под Тяня, ни Тяню — под него. Идут себе и идут, не обгоняя и не отставая друг от друга ни на шаг, почти соприкасаясь плечами. Тихо вокруг и темно уже совсем, только фонари уличные мягким светом заснеженные дорожки заливают, и от свечения этого желтоватого, от тишины и размеренного шага внутри притихает наконец-то, что весь день покоя не давало. Почти до середины парка доходят, когда Рыжий понимает, что совершенно молча всю дорогу идут: Тянь о чем-то своем думает, смотрит под ноги, а Рыжий... Рыжий просто не знает, о чем говорить. Не знает, надо ли вообще говорить: у них молчать хорошо получается. И еще Рыжему впервые за то время, как пришел в себя в больнице, наконец-то спокойно. Рыжий голову в сторону Тяня поворачивает. Убедиться, проверить хочет: ему тоже спокойно, тоже хорошо? Потому что будь Рыжий на его месте, ему бы не было. — Красиво здесь, да? — спрашивает Тянь, глядя прямо перед собой. Рыжий кивает: да, красиво. Притормаживает слегка, решаясь. Спрашивает: — Тебе это все не надоело? — Что "это все"? — Тянь на него смотрит с искренним непониманием, и Рыжий останавливается окончательно. Отворачивает лицо, разглядывая стволы высоченных деревьев и невысокие, присыпанные снегом разлапистые ели. Думает зло: да все. Вот это все. Начиная с диалога в больнице, когда он сквозь зубы шипел, что свалит, как только сможет, и заканчивая разбитой губой, когда решил отомстить за обиды десятилетней давности. Вздыхает тяжело и отвечает коротко, так к нему и не поворачиваясь — очень сложно отчего-то в глаза смотреть: — Я. Тянь отвечает так же. Коротко и просто: — Не-а, — усмехается, на недоверчивый взгляд натыкаясь, и повторяет с нажимом, — нет, Шань. Нет. Дальше идет, как ни в чем не бывало, молчит как назло. Будто так и надо. Будто добавить нечего. А может, и правда, нечего. Думает о чем-то своем, глядя прямо перед собой, и раз за разом теребит большим пальцем кольцо на безымянном. Рыжий этот странный, дерганый жест боковым зрением замечает, косится, нахмурившись. Нервничает? Злится? — Почему "sos"? — резко спрашивает Рыжий. Чтобы не передумать. Некоторые вещи нужно делать именно так: пока собственных мыслей испугаться не успел. — Что? — Гравировка. Почему "sos"? Останавливается. И, вытянув руку вперед, недоуменно собственные пальцы разглядывает, а потом хмыкает весело: — А. Это не "sos". Это пятьдесят. — И что это значит? — Пятьдесят от ста. И Рыжий кривится брезгливо, недоверчиво глядя на Тяня: — Типа, бля, половинки? Серьезно? — Нет, — качает головой Тянь, — типа, все пополам. Ты когда-то сказал: что бы ни случилось... хотя, ладно, не важно. В общем, мне казалось, будет красиво. Пальцы в кулак сжимает, прячет руку в карман, пожимая плечами. Не от холода прячет. У него руки всегда горячие. Рыжий знает. Еще Рыжий знает, что лучше заткнуться, не комментировать. Есть вещи, которые не стоит трогать, как не стоит орать в лицо религиозным фанатикам, что бога нет: по ебалу можно получить запросто, несмотря на призывы о любви к ближнему. — А мне? Тянь вздыхает тяжело, прочищает горло, раздумывая, что ответить. Хотя Рыжий и сам знает: не могло ему такое понравиться. Не стал бы он... или стал бы? — Ну? — Рыжий упрямо челюсть вперед выставляет. — А ты предлагал шестьдесят девять. — И что это зна... Рыжий словами давится, чувствуя как предательски вспыхивают кончики ушей, упирается взглядом в плечо Тяня. И краснеет еще сильнее, когда вспоминает видео, тайком в кабинете просмотренное, Тяня на коленях и собственное сорванное дыхание. В голове сама по себе формируется пошлая картинка, еще более откровенная, чем увиденное на экране. И за это тоже становится стыдно. Стыдно так, как если бы Тянь мог залезть ему в голову, прочитать мысли и одобрительно хмыкнуть: да-да, Шань, это именно то, что ты подумал. Секунды все тянутся, а Рыжий по-прежнему пялится на отворот его пальто. Мысли в голове как десяток маленьких торнадо: несутся, наталкиваясь друг на друга и, нарушая траекторию, рассыпаются, так до конца и не сформировавшись. Мог он такое сказать? Такое предложить? А сделать, так же как Тянь, мог? Ему нравилось? Рыжий вдыхает медленно-медленно. Глубоко. Так, чтобы со стороны незаметно было. К Тяню поворачивается и разводит руками: ну что тут, мол, скажешь, нечего мне сказать. Я не знаю. Я не помню. Я сейчас сдохну. Давай уже, сам скажи что-нибудь, добей, что ж долго мучиться. И Тянь говорит. Правда совсем не то, что ожидает Рыжий. Тянь говорит: — Извини, — и трет ладонью лицо. Совсем какой-то не тяневский, вымученный жест, как если бы он устал, заебался вкрай, как если бы сил у него только на этот жест и осталось. — Извини, ладно? Не предлагал ты ничего такого. Для тебя это тоже было важно, и ты бы ничего подобного не сказал. Это просто мое дебильное чувство юмора. И еще, знаешь, цветы эти и про машину... ну, что ты на нее... черт. Тоже извини, хорошо? Смеется коротко, нервно. Пару шагов вперед делает, но останавливается, запрокидывая голову, разглядывая низкое, затянутое облаками небо. — Это, наверное, защитная реакция, Шань. Сказать херню, пока ты не сказал ее первый. Потому что у меня это, вроде как, шутка, а у тебя — по-настоящему. Понимаешь? Рыжий кивает. Не понимает, но кивает. Заебешься тут понимать. Вот у Рыжего просто все: если бы Тянь его забыл — пусть даже не сейчас, а десять лет назад, в школьные годы, — Рыжий был бы тупо счастлив. Наслаждался бы покоем и тишиной и задерживал бы дыхание, каждый раз проходя мимо и натыкаясь на пустой взгляд. Рыжий был бы счастлив. А потом выбрал бы удобный момент, когда вокруг никого, и ебанул бы его головой о стену. Так, чтобы мозги на место встали. Так, чтобы сразу все вспомнилось: привет, я Шань, я так тебя ненавижу, что запомню на всю жизнь, и ты тоже забывать не смей, потому что ты тоже меня ненавидишь. По-настоящему. А в жизни настоящего мало. Настоящим не расшвыриваются. Пусть оно и болезненно-странное, с синяками и ссадинами. — Пойдем? — зовет Тянь. И Рыжий кивает еще раз: пойдем. Догоняет в два шага, почти притираясь плечом к плечу, лихорадочно ищет в голове что-нибудь такое, о чем можно поговорить вслух. — Как день прошел? — тихо спрашивает Тянь, и Рыжий пожимает плечами в ответ. Хорошо прошел. Поторчал на кухне, поговорил с Янлин, чуть не кончил, пока смотрел, как ты мне отсасываешь. — Обычный день. Не знаю. Я не помню, как они у меня проходить должны. Янлин сейчас всем занимается. Сегодня принесла на утверждение варианты оформления банкетных залов. Вроде красиво. — Да? — Да. — Расскажи? И Рыжий зачем-то рассказывает. Просто идет рядом и говорит, с каждым словом все больше удивляясь тому, насколько просто получается. И про кухню, на которой ему хорошо, и про сотрудников, и про розовый новый год для бабского коллектива в сто человек, и про новые духовки, которые как раз сегодня установили. Рыжий так увлекается, что даже не замечает, когда Тянь перестает задавать вопросы или хотя бы хмыкать тихо, подтверждая, что по-прежнему слушает. Рыжий так увлекается, что напрочь забывает, что он его вроде как ненавидит и что вот так идти бок о бок по заснеженному парку и говорить взахлеб — это не совсем нормально. Рыжий так увлекается, что едва успевает заметить, как Тянь обгоняет его и останавливается резко, всего-то в паре шагов лицом к лицу: — Можно я тебя обниму? Рыжий тоже останавливается. И сердце у Рыжего останавливается. И вообще весь мир к хуям замирает. Остается только Тянь, стоящий напротив, мягкий свет фонарей и бесшумно ложащийся на землю снег. Рыжий хочет переспросить. Или еще лучше: огрызнуться, сказать что-нибудь ершистое. Или просто обойти этого придурка, будто и не слышал вовсе. Сделать вид, что не происходит ничего. Сделать вид, что нельзя. Тянь не говорит ничего больше, стоит напротив совершенно неподвижно. Спокойно. И выражение лица у него спокойное. И взгляд у него очень-очень спокойный. А Рыжий знает: он не дышит. И Рыжий отворачивается, долго разглядывает фонарь, светящийся лимонно-желтым и припорошенную снегом невысокую елку. Красиво. А у Тяня пальто расстегнуто. И вокруг — ни души. — Шань? Рыжий головой трясет мелко. Не отказывается, нет — сам не знает, что этим жестом выразить пытается. Это, скорее всего, нервное. Поводов нервничать у него много. Самый главный повод напротив стоит. И делает единственное, на что у Рыжего нет заранее отработанных реакций. Ждет. — Я... Перед лицом проносится что-то. Резко. Быстро. Сверху вниз. Рыжий только моргнуть успевает и, опустив голову, непонимающе разглядывает длинный потек на куртке. От плеча — по груди вниз. Влажный, глянцевый, бело-зеленый. Рыжий моргает еще раз: это еще что за дерьмо? Присматривается внимательнее. Запрокидывает голову, щурится, разглядывая по-зимнему голые, раскидистые ветви и ворон на них. Вот же блядь. А ведь и правда — дерьмо. Возвращает голову в нормальное положение и хмурится свирепо: только попробуй. А у Тяня предательски подрагивают плечи. Тянь не выдерживает: отворачивает лицо, давится смехом, сжимая губы. Медленно втягивает носом воздух и, резко выдохнув, прочищает горло. Замирает на пару секунд, очевидно, собирая силу воли в кулак или просто думая о чем-нибудь очень грустном. И это ни хера не срабатывает: как только глазами с Рыжим встречается, снова от смеха фыркает и тут же вскидывает примирительно ладони: — Прости. Я понимаю, что не смешно. Явно сдержаться, не ржать старается, но получается так откровенно плохо, что Рыжий чувствует, как раздражение тут же гаснет. Это, наверное, заразное: такой вот тихий, придушенный смех. От него теплее становится. Проще. — Пиздец романтике момента, да? Я думаю, это знак свыше, — Рыжий пальцем в небо тычет, — пока ты тут на что-то решаешься, какое-нибудь дерьмо обязательно прилетит и случится само по себе. Тянь глаза вскидывает быстро. Внимательно в лицо всматривается, скользит взглядом от глаз к губам, по шее — ниже, к изгвазданной куртке. Хмурится вопросительно. Растерянно. Рыжий со смехом головой качает, приглашающе разводит руки: — Ну? Все еще хочешь меня обнять? — и не успевает не то что отшатнуться, даже понять. Тянь в один шаг оказывается рядом, впечатывается в его тело, обхватывая обеими руками и прижимая к себе. Зарывается носом в коротко стриженные волосы на виске, трется щекой, выдыхает судорожно, сжимая крепче и прикасаясь губами к уху... — Да, Шань. Все дерьмо — тоже пополам. ...и Рыжего больше нет. Рыжий распадается к хуям на молекулы. От шепота — искреннего, горячего, — от чужого тепла, от того, как хорошо вдруг оказывается в его руках. Привычно и правильно. Ощущая знакомую разницу в росте и знакомый запах. Ощущая, как рассыпается на осколки сердце в груди, а руки вдруг сами взмывают вверх, обхватывая в ответ, лихорадочно стискивая, перехватывая удобнее. Так, чтобы еще ближе. Чтобы можно было уткнуться лицом в шею. Сминая шарф, прижаться носом к обнаженной коже. Щекой чувствовать, как гулко и быстро бьется под тонкой кожей толстая вена. Вдохнуть еще раз. Вдохнуть глубже. Вдохнуть, вдохнуть, вдохнуть. И сдохнуть уже наконец-то. Потому что пережить такое нельзя. И когда Тянь двигается едва уловимо, Рыжий сжимает руки крепче: не двигайся. Стой спокойно и молчи. Он понимает, кажется. Усмехается сдавленно, гладит ладонью по затылку, прижимается губами к виску и замирает неподвижно, будто его от сети отключили. И неподвижность эта никак не вяжется с тем, как нарастает частота пульса — Рыжий эти удары кожей чувствует, и знает совершенно точно: с такой силой его никогда еще ничем не дубасило. — Поехали домой, — говорит Рыжий, отстраняясь и старательно отводя глаза, — я есть хочу.

***

Есть он, на самом деле, не хочет. Но едва порог квартиры перешагнув, на кухне прячется. Режет тонкими ломтиками говядину. Руки слегка подрагивают. Прислушивается к шуму воды в ванной. Обжигает палец. Злится. Добавляет к мясу овощи и специи, накрывает крышкой, убавляя огонь. Уходит с кухни и слоняется из угла в угол по дому, периодически залипая на ночной город за окном. Небоскребы вдалеке игрушечными кажутся: приложи ладонь — исчезнут. А там тысячи квадратных метров и сотни людей. Там, в светящихся прямоугольниках окон, у каждого своя жизнь. Кто-то сейчас заходит в квартиру и, чертыхаясь, стягивает с ног красивые, но до боли неудобные туфли. Кто-то готовит ужин или лежит на диване, глядя в телевизор и почесывая за ухом кота. За одним из этих окон двое занимаются любовью, а кто-то в одиночку запивает тоску бурбоном. Кто-то стоит, любуясь видом и раздумывает, не сделать ли шаг из окна. А в соседней квартире, сладко посапывая и не видя снов, спит младенец. Сотни жизней, тысячи мыслей. Рыжий подходит ближе, прижимает ладонь к окну, накрывая небоскреб ладонью. Прохлада стекла будто током бьет: это уже было. Окно это огромное, ладонь на стекле и побелевшие кончики пальцев. И он не мог нормально дышать: что-то мешало. Стоял, прижимая ладонь к стеклу и вжимался в него лицом. И двигаться он не мог, как если бы ему руку за спину заломили: одно неловкое движение — сустав вылетит. И Рыжий точно знает, кто стоял за спиной, не давая ни двигаться, ни дышать. Он точно знает, кто умеет вот так заламывать руки, когда пошевелиться не можешь. Он почти помнит эту драку. Вот только из-за чего дрались — никак не формируется, не складывается в голове. А вспомнить хочется. Вспомнить — важно. Рыжий уверен: это воспоминание остальные за собой потянет, как тянет локомотив прицепленные к нему вагоны. Рыжий прижимается щекой к холодному стеклу, закрывает глаза, пытаясь воссоздать, в деталях воспроизвести все, что помнит. Все, как было тогда. И вспомнить. Вспомнить, вспомнить, вспомнить. — Шань? Тянь в отражении появляется, и Рыжий отшатывается резко, поворачиваясь лицом, на автомате отмечает, что у него на футболке темные пятна. Дурная привычка: после душа футболку на мокрое тело натягивать, не вытираясь как следует. Дурная привычка, которую Рыжий знает. — Что ты делаешь? Рыжий в ответ молчит. Как тут объяснить-то? Он сейчас даже не злится ни из-за драки, ни из-за собственной беспомощности и умения Тяня заламывать руки и вжимать в ближайшую поверхность, демонстрируя собственное превосходство. Он просто хочет вспомнить, а Тянь — единственный, кто может помочь. — Мы здесь дрались? — Рыжий ногой по полу топает, продолжает сбивчиво. — Я помню что-то. Здесь, вот прямо здесь. У окна. Тянь на ночной город смотрит, приподнимает брови, вспоминая. Роется в десяти годах: это, наверное, непросто. И уверенно качает головой: — Нет. — Да. Я же помню. Я стоял вот тут. И ты держал меня, а я рожей в это стекло вжимался. Ну? — Не было такого. Было. Рыжий по выражению лица это понимает. Растерянное, с примесью вины и смущения. Тянь помнит, но не скажет — это Рыжий тоже понимает по тому, как глаза отводит и хмыкает тихо. Рыжий вспомнил то, о чем Тянь предпочел бы не говорить. Чтобы не портить картинку, которая за эти дни в голове складывается. Где все хорошо и все пополам. Рыжий думает зло: да и хер с тобой, сам вспомню. Нужно-то совсем немного: еще пара деталей и сложится в голове как пазл. И за руку он Тяня хватает тоже зло, резко. Поворачивается в сторону окна, тянет за собой, заставляя сделать шаг вперед. Повторяет уверенно: — Ты вот здесь стоял, за спиной. И мы дрались. А потом ловит в отражении взгляд и перестает дышать. И чувствует себя, как если бы зашел в клетку с тигром и захлопнул за собой дверь, которая только снаружи отпирается и стоит теперь, глядя тигру в глаза, запоздало понимая, что идея была так себе, только вот деваться уже некуда. Близко. Настолько, что запах геля для душа щекочет ноздри, а чужое тепло приподнимает короткие волоски на загривке и оседает на коже мурашками. Близко, и еще ближе становится, когда Тянь шаг вперед делает, почти всем телом соприкасаясь. Накрывает руку Рыжего на стекле своей ладонью. — Это не драка, Шань. — И медленно проводит носом по шее, от седьмого позвонка к волосам. — Это другое. Помнишь? Рыжий помнит. Рыжий давится вздохом и влипает лбом в стекло, уходя от прикосновения. Рыжего дрожью по телу прошивает и воспоминанием, от которого пол под ногами начинает раскачиваться. Это не драка. Это и правда — другое. Хотя по уровню ощущений и похоже. Ярко до крика и приятно до боли. Так и было. Ночной город перед глазами, его губы на шее и небоскреб, спрятанный под их ладонями. Шепот в ухо и жар чужого тела за спиной. Стянутые вместе с бельем брюки и статика вдоль позвоночника от каждого движения пальцев. Пальцев, которые были внутри, гладили, ласкали неторопливо, растягивая бережно, подготавливая, заставляя вздрагивать и сладко жмуриться от предвкушения. И огни города плавились, растекались перед глазами, превращаясь в одно большое сияющее пятно. Так же, как сейчас. Рыжий моргает часто, заставляя себя сфокусироваться, ладонью по стеклу вниз скользит, высвобождаясь. — Не помню. И Тянь отпускает легко. Отступая. Уступая. Кивает заторможено и делает еще пару шагов назад. А Рыжий едва успевает остановить себя, чтобы не остановить его. Дышит сорвано и трет подбородок. Губы. Шею. Там, где теплое дыхание на коже осело. Там, где прикосновений сильнее всего хочется. — Ты сам спросил, — тихо говорит Тянь. Прячет руки в карманы, опускает голову. И до Рыжего доходит: он тоже отдышаться пытается. Сдерживается, стараясь не перегнуть палку. Правильно сдерживается: Рыжий заведенный, дерганный. Сейчас и вообще по жизни. Надави — взорвется. Наорет. Сбежит, хлопнув дверью. Спрячется в раковину как рак отшельник и выманивать его потом заебешься. Рыжему только повод дай. Повода нет — Тянь усмехается, пряча собственную неловкость и спрашивает чужим, дрогнувшим голосом: — Мы ужинать будем? Кивает в сторону кухни: пойдем, мол. Пойдем. Я расставлю на столе посуду, а ты разложишь еду по тарелкам. Пойдем: положим побольше льда в стаканы с соком и сделаем вид, что ничего не было. А то, что сердце бьется в горле, — это пройдет. Ну не выпрыгнет же. Рыжий смотрит в спину, влипает в обтянутые влажной тканью мышцы и думает, что он больше не будет ничего спрашивать. Ебись оно. Молчание золото. Молчание золото, а Рыжему — интересно. И Рыжий вслед за ним на кухню заходит, смотрит, как он поднимает крышку со сковороды и склоняется, принюхиваясь. — Мы с тобой вообще деремся? Тянь так и поворачивается с крышкой в руке: — Нет, конечно. Зачем? Да и правильно: зачем? Это где-то в прошлом осталось, как остаются на чердаке никому не нужные старые игрушки, когда их хозяева становятся взрослыми. Это осталось в прошлом, где не было еще известных способов выплеснуть то, что внутри бурлило. В прошлом, где не было сплетенных пальцев на стекле и дрожащих выдохов. — Хотя... нет, подожди, — Тянь смеется тихо, — да. Было один раз в прошлом году. Было. Один раз. Пиздец событие. Рыжий разводит руки в стороны: говори уже. — Мы с Чэном важную сделку отмечали, — Тянь прочищает горло, — долго. Почти до утра. И у меня телефон сдох. А Чэн не слышал или сделал вид, что не слышал. И когда я пришел, ты успел обзвонить всех друзей, больницы и пару моргов. И... на драку это, конечно, не тянет, но по роже я получил. Заслуженно, наверное, — задумчиво добавляет Тянь. Рыжий недовольно поджимает губы: ясно, да. Заслуженно, да. Дальше-то что было? Как в добрые школьные времена до гематом и крови из носа дошли или ограничились версией лайт, и Рыжий просто в обратку выхватил? Потому что Рыжий точно знает: Тянь не тот, кому можно съездить по роже и не огрести в ответ. — И потом что? — Потом? — Тянь глаза отводит, проваливается в воспоминание, пряча улыбку, шарит взглядом по обеденному столу и смотрит он на этот стол едва ли не с нежностью, — потом мы мирились. Прикусывает губу, глядя как на лице Рыжего проступает румянец — яркий наверняка — пятнами: — Ты опять сам спросил. И возразить нечего. А молчание, все-таки, золото. Рыжий лицо ладонью трет: — Тарелки достань. Тянь пожимает плечами. Достает. Рыжий в своей вяло ковыряется минут десять и отодвигает в сторону. Говорит: — Я пойду... туда, — неопределенно мотнув головой в сторону гостиной. Куда "туда" и зачем — сам не знает. Но сидеть напротив совсем невыносимым становится. Лучше уж порыться в том, что Янлин на почту прислала или фильм посмотреть. Или фотографии. Так ведь? Тянь кивает задумчиво, откидывается на спинку стула. — Шань. Ты почему вчера про лифт спросил? Вспомнил что-то? — Не знаю, — честно отвечает Рыжий. — Так, всплыло что-то. Лифт, тележка с каким-то барахлом и ты. — Это еще в школе было, — серьезно говорит, но в глазах веселье светится, — в старшей. В лифт зашел мужик с тележкой и едва не впечатал тебя в стену. И заодно — в меня. — И мы застряли? — Нет, — качает головой Тянь, смотрит куда-то за плечо рассеянным, пустым взглядом, будто падает в это воспоминание, а потом пожимает плечами и тихо добавляет, — но я хотел. — Застрять со мной в лифте? — фыркает Рыжий. И умолкает, напарываясь на серьезный, прямой взгляд. — В жизни, Шань. В жизни.

***

Он не вовремя мимо проходит. Не вовремя. Идет от кухни в сторону своего стола, а Рыжий как раз на очередное видео решился. Кликнул мышкой и сидит теперь не зная: выключить или оставить. Мало ли что там... А "там" та же комната, в которой сейчас находится, только стены другого цвета: серые — такие, как были раньше. И у одной из этих стен — он. В мягких спортивных штанах и растянутой футболке, на стремянке и с валиком в руках. Спиной стоит, одной рукой придерживаясь за стену, другой — двигает активно: уничтожает серый цвет, кроет бежевым, размазывая краску. К тому моменту, как взгляд чувствует и замирает с занесенной у стены рукой, бегунок внизу экрана успевает отмотать две минуты. А Шань поворачивается к камере и недовольно цокает языком, глядя в объектив. — Шань молодец, Шань трудяга, — у Тяня в голосе улыбка слышится и сам голос звучит мягче обычного. — Помочь не хочешь? — Не-а, — лениво отзывается, — но на всякий случай, еще раз напоминаю: мы по-прежнему можем кого-нибудь нанять. Кого-нибудь, кто умеет это делать. Шань в ответ фыркает тихо и возвращается к прерванному занятию: — Я умею это делать. — Прости, но — нет: у тебя краска ложится неровно. А вон там, слева, — слева, я говорю, — вообще потек получился. И кроме того, Шань, ну брось, признай уже: отстойный цвет. — Нормальный цвет. Теплый. — Отстойный. Рыжий, держась за стремянку, прогибается в пояснице, отклоняется назад, оценивая результат собственных трудов. Чешет затылок и молчит долго, а потом качает головой и, так и не поворачиваясь к Тяню, поднимает руку с вытянутым средним пальцем. Беззлобный жест. Признание поражения. Тянь смеется тихо: — Ум-м. Отличная идея. Я тоже думаю, пора сделать перерыв. — Скорее всего, корпус телефона в грудь или живот упирает: объектив совсем статичным становится. И Шань, стоящий на стремянке, такой же — неподвижный, замерший на месте с валиком в руках, раздумывая о чем-то своем. Оборачивается неторопливо и щурится. Вроде бы хищно. Вроде бы зло старается, но глаза выдают. В глазах то, что за прищуром не спрячешь. Кивает, соглашаясь, а потом проходится валиком по ладони. Краска между пальцев течет, капает на пол. Глянцевая, кремово-бежевая, густая. И Шань с улыбкой потирает руки, размазывая и одновременно с этим спускаясь со ступенек, показывает Тяню раскрытые ладони: — Точно пора. Он, кажется, садится резко: в объектив теперь только ноги Шаня попадают. Которые все ближе, ближе... — Та-а-ак, даже не думай. Я серьезно, Шань. Ее хрен отмоешь и... только попро... Комната вверх тормашками переворачивается — телефон отлетает в сторону. Рыжего глушит смехом. Тем, который из динамика плещет. Тем, который рядом совсем. Над самым ухом. Электрическим разрядом по нервам бьет, и Рыжий непроизвольно на этот звук голову вскидывает и перестает дышать, когда понимает, насколько он близко. Так и стоит за спиной, упираясь руками в спинку дивана по обе стороны от Рыжего, только склонился ниже — чтобы видно было лучше. Улыбается, глядя на экран, вслушивается в веселую возню, которую не видно, но которую Тянь в отличие от него помнит. Там смех и сдавленный выдох, когда кто-то из них, не рассчитав силу, толкает локтем слишком сильно. Там прикосновения и краска, которая на кожу отпечатками ладоней ложится. Рыжий тянется резко, паузит и зависает, глядя в стену напротив себя. Скрещивает руки на груди, выискивая глазами потек в углу. Думает что бы такое сказать. Наверное, правду, да? — Отстойный цвет. — Отстойный, — соглашается Тянь. И Рыжий готов поклясться, что он только что, за секунду до того, как отойти, дотронулся до волос на макушке. Едва уловимо. Быстро. Губами.

***

Рыжий прислушивается, выглядывает из-за спинки дивана, определяя местоположение Тяня. Наталкивается взглядом на босые стопы. Прямо поверх покрывала на кровати лежит, подложив под спину подушку, листает что-то в телефоне. Без футболки уже, в одних штанах. Экран мягко лицо подсвечивает, и Рыжий на добрую минуту, не меньше, липнет на эту красивую до одури картинку. Думает, что если бы Тянь захотел, любое модельное агентство оторвало бы его с руками и ногами. Не столько из-за идеальной внешности, сколько из-за умения, вот так разваливаться и выглядеть как долбаный секс-символ, даже когда не знает, что на него смотрят. Это, наверное, в крови. Это всегда было — Рыжий знает. Он уже в школьные годы выглядел так, что прохожие на улице оборачивались. Он уже в школе выглядел так, что понятно было, что именно из него вырастет. Симпатичные мальчики становятся симпатичными мужчинами. Красивые мальчики — да, становятся долбаными секс-символами. На которых смотреть-не насмотреться. Вот как сейчас. Рыжий морщится досадливо и возвращается на прежнее место, усаживаясь удобнее. Рыжему отчего-то спокойно: он не придет. Не будет за спиной стоять. И трогать не будет. Из мальчиков, которые хватают за шкирку, требуя подчинения, иногда — вот чудеса — вырастают мужчины, которые умеют ждать. Рыжий устало глаза трет и тянется за наушниками, лежащими рядом с ноутбуком. Это, конечно, плохая, идея. Он, конечно, сто раз пожалеет. Потом. А сейчас Рыжий надевает наушники, кликает мышью и вязнет, вязнет, снова вязнет, как в болоте. Со второго раза эффект не меняется: тоннельное зрение и шум крови в ушах. Со второго раза эффект не меняется: Рыжий ловит себя на том, что сидит, вцепившись пальцами в собственное колено, с напряженными мышцами и сбитым дыханием. Тянь на экране поднимает глаза. Проводит языком по нижней губе, слизывая сперму, и Рыжий тут же зеркалит этот жест, слизывая кровь. Тянь улыбается. А Рыжий прокусил губу в двух местах. Телефон на пол падает, — изображение скачет обрывками интерьера, — и приземляется с глухим ударом на ворсистый ковер. Шань падает вслед за ним, только менее стремительно, скорее уж, сползает, упираясь спиной в стену. Объектив вверх нацелен, и Рыжий видит кусок картинки: половину собственного лица. Челюсть и подбородок. Губы, по которым он несколько раз медленно проходится языком и приоткрывает рот, стараясь отдышаться. Упираясь лбом в его плечо. Говорит что-то совершенно беззвучно, трется щекой о ключицу и исчезает из кадра. Наверное, чтобы ближе быть. Чтобы прижаться крепче и шептать что-то в самое ухо. Слов не слышно, но интонацию Рыжий улавливает: это жарко и пронзительно искренне, на выдохе, переходящем во всхлип сквозь сжатые зубы, во влажный поцелуй и тишину. Бегунок внизу экрана мерно вперед движется, и спустя пару минут Рыжий слышит его приглушенный смех: — Не засыпай. Даже не думай. И Рыжий мычит недовольно в ответ, шелестит чем-то, поднимаясь на ноги: — Я сейчас. Шаги, дверь в ванную хлопает — Рыжий по звуку узнает, — и тихо становится. Тихо, а потом Тянь поднимает с пола забытый мобильник: темнота на экране на мгновение сменяется ярким пятном лампы на потолке, потом — его лицом, потом снова темнотой. Не выключает, просто прикрывает подушечкой пальца камеру. Так, чтобы картинки не было. Так, чтобы остался только его голос. — Ты будешь смотреть, я знаю. И даже не один раз, правда ведь? — смеется коротко, замолкает ненадолго и продолжает уже по-другому, отчетливее, серьезнее. — Просто хотел еще раз сказать, что вернусь до Нового года. Что бы ни случилось. Обязательно. Веди себя хорошо и не забудь про елку. У тебя целый месяц. Рыжий против воли глаза в сторону окна скашивает: туда, где на зеленых ветках переливается электрическая гирлянда и ярко поблескивают новогодние шары. Не забыл. — Шань, — голос в наушниках теперь совсем по-другому звучит, низко, тихо, ласково. И Рыжий, вздрогнув, поддается этому голосу, прикрывая глаза. Он же не просто так объектив прикрыл, да? Хотел сказать что-то. Важное. Нужное. Хотел, чтобы только голос остался. — И еще... я люблю тебя, Шань. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя... Тихо. Почти уже шепотом. Бегунок на экране в углу останавливается, некуда ему больше двигаться — все, конец. Но Рыжий еще пару минут сидит, глядя на темный экран, сползает по дивану ниже и, откинув голову на спинку, жмурится до темных кругов перед глазами и резко дергает проводок наушников с шеи. Они так и повисают в руке, болтаются, сжатые в ладони. Влево-вправо, влево-вправо. Рыжий тупо залипает на это покачивание. Раз-два. Про елку не забудь. Почти гипнотический транс. Раз-два. Я люблю тебя. Раз-два. Не забудь... Вот оно, значит, как. Вот почему елка и толстовка одна на двоих, квартира одна на двоих и жизнь одна на двоих. Рыжий — оглушенный, потерянный — встает медленно, идет на кухню. Но почему-то приходит в спальню. Сам не знает, зачем. Просто посмотреть, наверно. Посмотреть, убедиться. Что он настоящий, реальный. Он так и уснул — полусидя, с телефоном в руке, слегка откинув голову на подушку. Полумрак в комнате, только небольшой светильник на прикроватной тумбочке включен. Явно не для чтения: в сторону огромного окна повернут, бьет рассеянным, тусклым светом в стекла, отгоняя ночную тьму и кошмары. Они ему снятся — Рыжий знает. Ночник от них не помогает, но так засыпать спокойнее. Всегда спокойнее, когда между тобой и непроглядной теменью есть что-то, что эту темень на расстоянии удерживает, не позволяя подобраться слишком близко. Рыжий смотрит на пустую половину кровати. Ту, которая справа, ближе к окну. Которая между. Ближе подходит. Рассматривает его завороженно, каждую деталь отмечая. Волосы красиво на лоб падают — хочется ладонью провести, убрать, отодвинуть в сторону, чтобы не мешали они ему спать, не щекотали веки. Между бровей упрямая, хмурая морщинка, — снится что-то, наверное. И ее тоже хочется убрать — погладить осторожно подушечкой большого пальца, подуть легонько на это место, успокаивая. И самому уже наконец-то успокоиться. Рыжий на край кровати опускается, аккуратно забирает телефон, чуть дольше, чем нужно, сжимая тонкие теплые пальцы, откладывает его на тумбочку, стараясь сделать это совершенно бесшумно. И снова смотрит. Он красивый, когда спит. Он вообще красивый. Но во сне эта красота другой становится: уязвимость в ее наихудшем проявлении — не удержаться. И Рыжий не удерживается. Тянется медленно, упираясь рукой в спинку кровати и осторожно прикасается губами к губам. Тянь глаза открывает сразу и застывает каменным изваянием, только пальцы судорожно стискивают простынь на животе. Смотрит. На самом деле или всего лишь приснилось? Не понимает. Рыжий — тоже. Рыжий отворачивается, глядя на город за окном. Чувствует, как предательски сжимается горло и больно разлетается что-то под ребрами. А потом теплая ладонь осторожно по виску гладит. Снова и снова. Большим пальцем по скуле, мизинцем по кромке уха. — Ты помнишь? — голос у Тяня хриплый. И рука у него немного дрожит. Небоскребы за окном крошечными кажутся — накрой ладонью — исчезнут. Такая вот странная магия. Что-то может исчезнуть, а что-то вот — нет. И Рыжий отрывается от ночных огней, долго в глаза смотрит и тянется снова, выдыхая в самые губы: — Я чувствую.