На двоих

Мы старательно вырисовываем узор мелодии. Ты – на освещенной прожекторами сцене, я – среди пыльной тьмы музыкального класса. Ты – грациозными движениями смычка, я – четкой постановкой пальцев на бело-черные клавиши. Вокруг тебя бурлит восхищенная публика, мои слушатели – лишь старая мебель, да большая люстра под потолком. Ты – победитель, я – вечно второй. Дверь в класс со скрипом открывается, впуская на несколько секунд полоску света из коридора и чью-то тень. Мака. Краем глаза я вижу, как повелительница медленно пробирается сквозь старые стулья и диваны, затянутые тканью. Когда она подходит, я резко обрываю игру, и средь наступивший тишины слышно приглушенное продолжение той же мелодии, спускающейся в темноту музыкального класса с потолка. — Знала, что найду тебя здесь. – Она медленно проводит рукой по полированному боку рояля. Большой черный антикварный зверь беззвучно принимает ее ласку, но я-то знаю, что он до безумия счастлив такому вниманию к своей пузатой персоне. Я не знаю, зачем она пришла сюда. Она молчит и смотрит на полированную крышку инструмента, разделяющего нас. Глупая неловкая сцена, достойная голливудской мелодрамы. — Потанцуем? – Я встаю, протягивая ей раскрытую ладонь. Мака молча кивает и безоговорочно следует за мной, пока мы не оказываемся в призрачном свете лунной дорожки, которую оставляет месяц, так бессовестно подглядывая за нами через грязные стекла старого музыкального класса. Я беру ее хрупкую ладошку, но она юркой змейкой выскальзывает из моей руки и ловко обвивается вокруг шеи, где уже примостилась ее вторая сестра-рука. Даже так, Мака? Она загадочно улыбается, наверное, разглядев на моем лице промелькнувшую растерянность. Выбора не остается, и моя вторая рука ложится на ее талию, как-то по-детски несмело и неловко, будто я на утреннике и меня впервые поставили танцевать с девочкой. Черт, веду себя вообще не круто. Раз такое дело, пользуйся шансом, дурак. Я усмехаюсь и притягиваю ее ближе к себе. Полуудивленный вздох щекочет мне шею теплым воздухом. Я жду, что она сейчас же начнет вырываться из столь опасной близости, недопустимой для двух всего лишь друзей-партнеров, оказавшихся волей случая наедине. Я смотрю на ее щеки в ожидании стыдливого румянца, неизменного свидетеля неловких сцен. Я уже почти слышу укоризненное: «Соул, отпусти»… Но к моему удивлению, Мака лишь улыбается и ждет, когда я начну ее вести. Мы начинаем медленно кружиться, так тесно прижавшись друг к другу, что я чувствую ее дыхание на шее, слышу стук ее сердца, слишком быстрый для медленной джазовой мелодии, которую где-то там старательно сплетаешь ты, Вес, витиевато водя смычком по тонким струнам своего любимого инструмента. Впрочем, мое сердце тоже никак не хочет подстраиваться под свой привычный ритм и колотится так, будто я только что пробежал стометровку. Босоножки на еле заметном каблучке и мои туфли беззвучно ступают по старому обшарпанному паркету, вздымая облачка невидимой пыли, которая, попадая в лунный свет, кружится серебренными водоворотами у наших ног, поднимается выше, и вот уже пылинки карабкаются вверх по лунной дорожке навстречу усмехающемуся от подобной наглости месяцу. — Почему ты никогда не танцуешь со мной на вечеринках? – почему-то шепотом, как будто кроме стен, старого рояля и затянутой в ткань мебели здесь притаился кто-то еще; тот, кому очень хочется узнать, о чем же мы говорим. Мне нравится ее тихий голос, но не нравится вопрос. Не от того, что я не знаю ответа. Напротив, я давно уже понял причину, но она слишком странная, слишком откровенная. Медленный танец с Макой однажды превратился в нечто большее, чем простое колебание двух тел под ритмы музыки. Наверное, некая сублимация* занятий любовью. Таинство, которое должно быть скрыто от посторонних глаз, когда в мире остаются лишь двое. Я и она, объединенные интимной близостью. Сказать ей это - значит попасть в список извращенцев. — Чтобы никто не видел, как ты грациозно обступаешь мне ноги… — усмехаюсь я. — Дурак. Никто еще не жаловался, — она говорит почти не шевеля губами, и я вынужден наклоняться все ближе и ближе, чтобы расслышать ее речь. — Они просто боятся Макиной затрещины. – Теперь мы соприкасаемся лбами, а наши лунные тени окончательно сливаются в темное бесформенное существо, медленно движущееся под еле слышную мелодию где-то наверху. — Не говори чепухи, — она надолго замолкает, устремив взгляд куда-то в сторону. Думает о чем-то. Размышляет так глубоко и серьезно, что даже губу прикусила – забавная привычка, о которой моя повелительница вряд ли догадывается. Наконец, усмехается и, продолжая разглядывать неведомое за моей спиной, снова шепчет: – Зачем ты так с Весом? И разве объяснишь, что ты на протяжении всего моего детства пытался сделать из меня свою тень, внушить, что мое место – быть вечно вторым. Что даже сейчас ты пытаешься доказать мне это, брат. — Не лезь в наши семейные дела, Мака. Так будет лучше. — Но… Я прерываю ее на полуслове: — Он понравился тебе? Она, наконец, переводит взгляд на меня и долго смотрит в глаза: — Если б я не знала тебя, то могла бы подумать, что ты ревнуешь, Соул. Какая искрометная догадка, Мака. Браво. Три последних слова в самую цель, вот только первая часть предложения лишняя. Да, ревную. Ревную так, что хочется прямо здесь на широком подоконнике или рояле доказать всему миру, а в первую очередь тебе, Вес, свое право быть первым мужчиной в ее жизни. — Скажи, если бы у тебя был выбор между мной и Весом, с кем бы ты осталась? Ох уж эти спасительные частички «бы», смягчающие прямоту реальности до гипотетической удаленности подлинной жизни. — Странный вопрос… Ее руки соскальзывают с моей шеи и ползут вниз, пока не останавливаются на груди. Только сейчас я замечаю, что мы больше не танцуем, а стоим в луже лунного света, продолжая упираться лбами. Два до странности близких человека посреди пустой темной комнаты, которые отдали бы все за возможность узнать, что сейчас творится в душе другого. — Он вежливый, внимательный, рассудительный, аккуратный, обходительный и обаятельный, – начинает она перечислять прилагательные одно за другим. — Ты раздолбай, ленивый, тебе наплевать на других и на все дозволенные рамки приличия, ты ужасно готовишь и никогда не убираешь за собой… — Оу-оу, кажется, я понял, к чему ты клонишь, Мака. — Не перебивай. Ты прерываешь людей, не давая им договорить, и абсолютно не уважаешь остальных… — она делает паузу и обреченно вздыхает. – Ты один сплошной недостаток, Соул, абсолютная противоположность своего брата… — Куда уж мне до мистера Совершенства, — хмыкаю я. — ...Но я всегда была и буду на твоей стороне. Мне хочется закружить ее до головокружения, зацеловать и задушить в объятиях одновременно, но я лишь улыбаюсь, продолжая неподвижно стоять в центре пустого зала. — Чего смешного я сказала? – Мака воспринимает мою радостную улыбку на свой счет, заливается румянцем и выскальзывает из рук, направляясь к двери. – Пошли домой. — А как же «меня проводит до дома Вес?» — я иду за ней, лавируя между старой мебелью. — Заткнись, Соул, или я передумаю… — она со скрипом открывает большую дверь, ныряя в освещенный коридор. Перед тем, как выйти следом, я на секунду оборачиваюсь и с наслаждением показываю средний палец потолку, где этажом выше ты продолжаешь в неведении думать – что ты первый во всем, даже не догадываясь, как всего минуту назад твой младший брат доказал Весу Эвансу, что даже такие неудачники как я иногда оказываются победителями. — Соул! – слышится из-за двери недовольный голос Маки. — Иду… ________________ * Сублимация — процесс, механизм и результат преобразования энергии сексуального влечения (либидо), характеризующиеся заменой сексуальной цели на цель "более отдаленную и более ценную в социальном отношении".