На двоих

«Выдающийся…» «Талантливый…» «Одаренный…» Слышу я перешептывание учеников Шибусена, устремивших удивленные взгляды на сцену зала, где в дорогом черном костюме ты самозабвенно играешь на скрипке «I want to talk about you» Жан-Люка Понти, музыканта, который первым смог выразить свой джазовый талант через скрипку. Волей-неволей, я погружаюсь в воспоминания давно ушедшего детства. Детство наивного Соула Эванса, мальчика, живущего в богатой семье аристократов… Кажется, это было в другой жизни… Иногда мне казалось, что весь наш особняк насквозь пропитан чарующим джазом Понти, особенно в те дни, когда мы вместе с тобой разучивали его альбомы: я на реликвии семьи Эвансов – старом рояле в гостиной, ты – на скрипке. Тогда мы были вместе повсюду, тогда я копировал тебя во всем, даже в любви к джазу… А потом, потом все изменилось, и я вырвал из себя все, что могло хоть как-то напоминать мне о тебе, да что там о тебе – обо всех ханжах Эвансах, только вот от джаза я так и не смог отказаться… Слишком цепко этот музыкальный стиль вплелся печальным унынием в мою душу… Ты ведь выбрал эту композицию не случайно, Вес? Признайся, ты знаешь, как тяжело мне сейчас дается слушать тебя вот так, стоя в тени на дальней стороне зала. Ты знаешь, что я вспоминаю наши с тобой занятия, знаешь, что я помню, как ты покровительственно трепал меня по плечу и улыбался: «Ничего, Соул-кун, не расстраивайся. Когда-нибудь ты, возможно, достигнешь моего уровня»… Не достиг. И никогда уже не достигну, ведь у тебя были годы совершенствовать свою игру, в то время как я учился совершенно другим вещам. Но несмотря на то, что меня не распирает от зависти к твоему музыкальному таланту, ты все же доволен. И самодовольство твое сегодня не знает границ. Причина этому кроется вовсе не в восхищенных взглядах, которые то и дело бросают на тебя красотки нашей академии, не в аплодисментах, которые прокатываются по залу после каждого исполнения… Это все, к чему ты привык еще с детства, все это лишь серая обыденность гастрольных будней. Сегодня ты возбужден от осознания превосходства над своим младшим братом, которому снова доказываешь – он всего лишь самонадеянный неудачник, посмевший посягнуть на первенство во всем. И доказательство этому, Мака, весь вечер крутится около тебя, ни на секунду не отводя восхищенных глаз от Эванса-старшего. Дуреха. Она ничего не смыслит в музыке, она вряд ли отличит блюз от джаза и за всю нашу совместную жизнь не попросила у меня ни одного диска. Но тобой она очарована. Восхищена твой утонченной сущностью, твоими манерами, скрипкой, приветливыми улыбками. Моя повелительница не видит фальши в твоих комплиментах, не замечает, как ты украдкой поглядываешь в мою сторону как бы говоря: «Видишь, Соул, ты как всегда проиграл». Одна композиция сменяется на следующую, еще более лирично-нежную, и в приглушенном свете большого зала все больше человек поддаются неуловимому очарованию мягкого света свечей и льющейся мелодии; и вот уже за сомкнутыми телами воркующий парочек мне с трудом удается разглядеть высокую фигуру со скрипкой. Впрочем, это и не к чему. Мне не нужно видеть тебя, чтобы знать, с каким выражением лица ты водишь сейчас смычком по своей любимой скрипке. Слишком часто я ловил каждое твое движение в далеком полузабытом детстве: из-за кулис, с первого ряда, из-за рояля… Уголки губ кривятся задумчивой улыбкой, глаза закрыты, тебе ни к чему видеть окружающих, ведь ты и без того чувствуешь восторженное удивление публики, которая безоговорочно признает твой великий талант скрипача. — Соул! – Мака выныривает из моря парочек, двигающихся, словно под гипнозом, в такт медленной мелодии, и я вижу, как ее глаза горят торжественной загадочностью. — Мм? – Неужели все-таки вспомнила обо мне, отыскала средь бесконечных теней, протянутых в вечность, что колышутся на стене позади меня, и решила одарить своего партнера вниманием. А может, хочет предложить смотаться с этой наскучившей ей вечеринки и завалиться домой смотреть какой-нибудь фильм? Она хватает меня за руку и тащит к сомкнутой стене жмущихся друг к другу парочек. — У меня идея! – улыбается повелительница во весь рот, оглядываясь через плечо. – Сыграй вместе с Весом! — Нет, — я резче, чем следовало, вырываю руку из ее цепких ладошек. Мака оборачивается и удивленно смотрит на меня. Теплые островки весны в глазах все больше затягиваются морозной зеленью зимнего льда. Нет больше улыбки, и лишь хмурая холодность веет от ее хрупкого тела. – Да что с тобой случилось? Ты сам не свой с тех пор, как увидел Веса! — Лучше бы я его никогда не видел. — Что ты говоришь, Соул! Он же твой брат! И он так огорчен твоим поведением… — Это он тебе сказал? – усмехаюсь я. — Я не буду с ним играть, Мака. Никогда больше не буду. Она долго смотрит мне в глаза: серьезно, задумчиво, будто пытаясь прочесть мои мысли, — но напрасно. Яд очарования Весом проник слишком глубоко в подсознание моей милой повелительницы, чтобы она могла рационально мыслить. Не найдя подходящего ответа на свои незаданные вопросы, Мака, наконец, сдается и отворачивается от меня, чтобы снова уйти к сцене. Чтобы вернуться к тебе. Вечер тянется мучительно долго. Уйти бы домой, зарыться в старенький плед на диване в гостиной и бесполезно тыкать пульт от телевизора, перебирая в задумчивости каналы с повторяющейся из раза в раз чепухой… Но я не могу оставить тебя с Макой наедине, я слишком опасаюсь, насколько далеко ты можешь зайти в своей игре во флирт с невинной девчонкой. Но и слушать джаз в твоем безупречном исполнении сил у меня больше нет, поэтому, словно на свободу, я почти выбегаю на балкон, окунаясь в ночную тишь промозглой осени так, будто всплываю на поверхность, когда воздуха в легких осталось на один крохотный глоток. Здесь хорошо. Здесь мы с Макой провели не один час в ожидании скучных праздников, разговаривая на всевозможные темы. Однажды именно здесь я чуть не сказал ей о своей симпатии, но так и не смог набраться смелости… Дверь на балкон снова открывается, выпуская вместе с отголосками музыки и веселья тебя и Маку. Бывают сны, когда человек видит себя со стороны. Он будто смотрит кино со своим участием, не в силах изменить разворачивающиеся перед ним события в сновидении. Я чувствую себя сейчас точно так же. Словно со стороны смотрю на себя и Маку: счастливых, улыбающихся, беззаботных… Вот только сон мой оборачивается кошмаром при мысли, что это не я сейчас так проникновенно смотрю ей в глаза, не я беру ее за подбородок и слегка приподнимаю ее славное личико ближе к себе, не я медленно наклоняюсь и что-то шепчу своей повелительнице на ушко… Не я, а ты. Ты галантный пижон с завышенными требованиями ко всему на свете: одежде, манерам и даже людям. Так почему же ты выбрал Маку? Ты не заметил бы ее в толпе прохожих, потому что для тебя она обычная невзрачная маленькая девчонка, каких полным полно на улицах городов, которые ты посещаешь во время своих турне. Твой выбор пал на нее лишь из-за того, что она снова поможет тебе самоутвердиться и доказать своему брату, что он всего лишь трус и неудачник, неспособный решиться на то, что ему хочется больше всего – стать для Маки больше чем просто другом. Вот почему ты избрал ее для своих забав. Я прав, Вес? А что же Мака? Почему позволяет тебе так фривольно дотрагиваться до талии, так близко наклоняться к себе, когда до губ остаются считанные сантиметры… Хорошо, что мы не во сне. Одним прыжком я подскакиваю к тебе и направляю руку-лезвие к шее так, что любое твое движение тут же оставит кровавый след на коже. Я не знаю как называется то чувство, что заставляет меня сейчас так ненавидеть тебя за то, что ты посмел дотронуться до Маки. Моей Маки. Собственничество?.. Чувство соперничества? Ревность? — Что ты делаешь?! Прекрати! – в отражении стального лезвия я вижу испуганные зеленые глаза и белокурую кудряшку, сползшую на лоб. Ты обезоруживающе поднимаешь руки и стараешься улыбнуться, но вот улыбка на этот раз выходит слишком натянутой, да и капелька холодного пота, выступившая на лбу, сдает тебя со всеми потрохами, Вес. Ты боишься. По-настоящему боишься своего младшего брата, который может одним лишь движением закончить твою славную жизнь или, что еще хуже, оставить отвратительный безобразный шрам на лице или груди. — Не смей касаться ее, — слова с трудом выходят из горла и больше напоминают шипенье. — Может, Мака сама будет решать это? – ты пытаешься говорить спокойно и уверенно, но я вижу, как двигается кадык, когда ты сглатываешь комок, застрявший в горле. Интересно, чего ты сейчас боишься больше: показать Маке, как ты до смерти напуган или все-таки вероятность шрамов, которые могут остаться от лезвия? — Убери лезвие, Соул! – уже почти приказывает моя повелительница, и я чувствую, как ее рука ложиться на мое плечо. Так, будто мы сейчас на задании, и это обыденная штатная ситуация. Не могу противиться ее тону: успокаивающему и требовательному одновременно. Как это у нее получается? Лезвие быстро трансформируется обратно в руку. Ты с облегчением вздыхаешь и вытираешь лоб рукавом: так неаристократично и неизящно, что наша матушка могла бы отчитать тебя за подобную некультурную выходку. — Не делай так больше, — на побледневшее лицо начинает медленно возвращаться естественный цвет. — Что ты творишь! – разъяренная Мака наверняка жалеет сейчас, что не прихватила на вечеринку книгу, чтобы хорошенько отделать меня толстенным томом мировой классики. — Пойдем домой, Мака… — я пытаюсь взять ее за руку, но на этот раз она вырывает свою руку и со злостью смотрит мне в глаза. — Иди, а мне и здесь хорошо. Меня Вес проводит до дома. Тихий шепот листвы, который я слышу в наступившем ошеломленном молчании, прерывает твой раскатистый заливистый хохот. Такой громкий смех, вырывающийся облачками пара в промозглый осенний вечер, может быть только смехом победителя. И сквозь раскаты хохота я слышу: — Похоже, ты опять второй, Соул!