Ты слышишь?

Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин? Вокруг лишь дикое отчаяние, гарь, копоть, пепел, прах, и стойкое осознание конца. Лань Ванцзи видит, как адепты собственного ордена безвольно валятся на колени, как искажаются ужасом их лица, видит ошмётки плоти, залитую кровью родную землю, видит приближающуюся смерть. Струны гуциня лопнули ещё с закатом, истерзанные в мясо пальцы мелко подрагивают над бесполезным инструментом, а обожженная местами кожа покрылась волдырями. Но разве это важно? Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин? Пройтись пальцами по разорванным струнам, в глухой мольбе, в отчаянной злости, забывая о скорой смерти, всем сердцем желать лишь увидеть его. В последний раз, неважно, только бы прикоснуться, только бы убедиться, что жив, в безопасности. Мёртвые струны звучат так же чисто, звонко, переливаясь нотками тоски и бесконечной печали, пропитанные болью и кровью, умоляя лишь об одном — вернись. Будь рядом. Близко. Так, чтобы можно было почувствовать тепло твоего невредимого тела. Давай же, улыбнись, как умеешь только ты, выведи из себя, сломай во мне всё живое. Что угодно, Вэй Ин, сейчас же. Прошу. Вокруг бушует неконтролируемое пламя, животный вой поверженных, крики, вопли, мольбы о его, Лань Ванцзи, помощи. Они ему верят. Они верят в его силу, верят, что защитит. И раз за разом бездыханно падают на пропитанную кровью землю. Это всё похоже на сон. На затянувшийся кошмар, бредни сумасшедшего, на иллюзию, которая развеется с восходом солнца. Но это жизнь. Вэй Усянь появляется внезапно, окутанный мраком и холодом, и сердце заходится в бешеном ритме. Целый, относительно невредимый, родной до дрожи, живой-живой-живой. И вновь появляется надежда, вновь готов снова и снова рвать в клочья пальцы, отвоевывать победу, жить. Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин? Он оборачивается, а в глазах отражается тьма. Он оборачивается совершенно не тем человеком. Самая настоящая, жестокая, глухая к мольбам жизнь. Вэй Ин не слышит.

***

Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин? Старейшина Илин мёртв, земля вновь оживает, а кланы восстанавливаются после затяжной войны. Старейшина Илин получил по заслугам, расплатился за собственные деяния, познал справедливость. Старейшина Илин мёртв, исчез из мира, почил в земле. Вэй Усянь мёртв, но Лань Ванцзи продолжает дышать. Сквозь боль, сквозь адскую боль втягивает в лёгкие воздух, а на губах безмолвно одно и то же имя на выдохе. Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин? Гуцинь играет плавно, сливаясь с шумом реки, подстраиваясь под чувства мастера, плача под чуткими пальцами. Гуцинь играет призыв, расспрос — всё, что знает и умеет хозяин. Гуцинь не смолкает ни на минуту. Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин? Пронзая сердце, обливаясь кровью, надрываясь и рыдая, кристальная мелодия теряется в шуме речного потока. Вэй Ин по-прежнему не слышит.

***

Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин? Незнакомое лицо, незнакомое тело, незнакомые волосы, но самый родной человек. В глазах плещется прежний задор, переливается во взгляде нежность вперемешку с неудержимой радостью встречи, а на губах улыбка. Прежняя улыбка. Самая родная, самая нужная, искренняя, выметающая из головы ненужные мысли. Вэй Ин вырывается, отпихивается, воет шутливо, но Лань Чжань знает — на этот раз он останется. Им всё ещё нужно наверстать упущенное, нагнать всё то, что испарилось в бесконечных годах разлуки, выучить друг друга заново, узнать столько нового, но Лань Ван Цзи молчит, а Вэй Ин, как ни странно, не смеет прерывать тишину. Чёрные волосы развеваются весенним ветром, выбивая пряди из привычно взлохмаченного хвоста. Обрамляют любимое лицо, подчеркивая глубину до дрожи родных глаз. Живых. Вэй Ин улыбается. Улыбается, смеётся, дышит, живёт-живёт-живёт. Лань Ванцзи не умеет улыбаться, бесстрастно смотрит на него, но Вэй Ин знает — он так же счастлив. Мир вокруг не меняет красок, не расходится под ногами земля, не падает небо, нет. Всё остаётся по-прежнему, но Лань Ванцзи впервые чувствует себя живым. Ты ведь слышишь меня, Вэй Ин? Мо Сюаньюй, Старейшина Илин, Вэй Усянь — какая, к черту, разница? Вэй Ин слышит.