Мой бог и мой царь.

Кассандр боялся опоздать, когда счастье стало так близко, но слишком поспешил. Задержись он хоть на краткий миг, не увидел бы своими глазами худшего предательства, которого ему пришлось перенести. Клит бесстыже разводил смуглые колени молоденького евнуха, приколачивал беднягу к массивной столешнице, стол под ними ходил ходуном и скрипел по настилам мраморного пола. Любовники предавались столь глубокой страсти, что не заметили постороннего. Тусклый свет настенных факелов достаточно освещал, чтобы выдать измену генерала. Но о какой измене речь, когда не было ничего обещано? Кассандр, упрекая и коря себя за смешную наивность, устремился прочь из обители порока. *** Дрожь мерцаний на небосклоне, зовущая даль, что дарует покой, тянула за невидимые узды сивого жеребца. Кассандр нещадно хлестал коня по крепким бокам, подгоняя и устремляя прочь из царских владений. Прочь от того, за кем он гнался всю сознательную жизнь. Глотая бессильные слезы ярости, воин рвал свистящий ветер на потоки, взамен сильные порывы бриза били в лицо, не давая продохнуть свободно. Ему стало горько. Плохо от осознания никчемности условия. От уговора, поставленного милосердной богиней. Он так отчаянно цеплялся за жизнь, что совсем забыл, что никому он тут не нужен. Не нужен и ребенок, ставший условием. Кассандр уже сполна поплатился за счастье влюбиться в генерала Александра и познал, что это было чревато. Кассандр слишком рано постиг боль от безответной любви. Стылое сердце воина не поддалось его чарам, юноша заведомо проиграл еще тогда, когда впервые заглянул в кромешную бездну обсидиановых черных глаз. И вовсе Клит Черный не был равнодушен. Это видели все, кто хотя бы раз заставал их вместе. Генерал. Покровитель. Щит. Клит с жертвенной готовностью отца мог заслонить грудью спину этого самонадеянного юнца. Клит заменил отца всем этим юнцам: Александру, Гефестиону, но безумец тот, кто углядел в наставнике любовника, и этим безумцем оказался юный Кассандр. Несчастен тот, кто не внял строгой морали собственных ошибок. Сын Антипатра взрослел и мужал с крепкой любовью к своему покровителю. И вовсе не сыновей любовью он был томим. Он раскрывал сердце перед пустым взглядом, который глядел мимо него. Генерал преследовал другие идеалы. Наставничество заменяло Клиту сыновей, которых у него никогда не было. А плотские утехи - любовь, которой у него никогда не будет. Битвы, распри, самосуд - вот удел настоящего воина, прислужника своего царя. Черный был благодарен богам за свою долю, в море крови он плавал, как рыба в воде. В криках и стенаниях он различал песнь. В одиночестве видел отраду. Кассандр всегда выделялся строптивостью и упрямством. Впрочем, царевич и его близкий товарищ доставляли не меньше хлопот. Но даже царское неповиновение меркло перед выходками сына Антипатра, который, отведи Зевс, вознамерился преждевременно свести Клита в могилу. Он на части рвался, чтобы приструнить наглеца. Не зря генерал славился по войску исключительной репутацией. Сломить юный дух сродни хорошей битве, когда силы врага с твоими несопоставимы. Кассандр быстро стал кротким, доверчиво заглядывал в глаза, ухитрялся заслужить похвалу и, Великие боги Олимпа, повсеместно крутился рядом, как ребенок на базаре подле подола матери. Вскоре Клит свыкся, не гнал мальчишку от себя, привык. Боялся себе признаться, что привязался. Клит как-то упустил момент, когда из угловатого мальчонка Кассандр обратился статным воином. Красивым, гордым, смелым. Если раньше генерал отгонял от себя назойливого ребенка с деревянной шпагой наперевес, то сейчас настойчиво отгонял от себя наваждение в виде молодого македонца, от которого воодушевлялась добрая половина полка. Только царевич, возмужавший и вымахавший, оставался верен своей первой юношеской любви. В ту пору Александра и Гефестиона нельзя было отлучить, везде они ходили парой, их и стали воспринимать как единое целое. Так оно и было - неотъемлемая часть будущего правителя Македонии тенью кралась, куда б ни вступала царская пятка. Царевич благоволил Гефестиону, а тот платил верностью и благожелательностью, самыми чистыми проявлениями этих добродетелей. Пеллеец не строил себе кумира, не возносил Александра, как прочие, на педъестал, где увековечивались другие полубоги. Он никогда не подкупал смиреньем, сын Аминтора искренне любил своего друга, любил в нем не бога и не царя, а Александра. Это было так просто для него и совершенно немыслимо для тех, кто был ослеплен его величием и титулом. Гефестион учил царевича справедливости, мудрости они научились у жизни, а любовь познали вместе. То было высшим проявлением нравственной цены их дружбы - неугасаемого, нетлеющего союза.