Special K

Главное — не оборачиваться. Обернешься — сломаешься. Сдашься. Разобьешься на осколки об асфальт. Протолкнешь в горло дуло пистолета так глубоко, как сможешь, пока не появятся первые рвотные позывы, и все — картина «Кровавое месиво на стене», холст, масло. И Джиро честно не оборачивается ни разу. Идет дальше и дальше, держа голову прямо, заткнув уши наушниками, и вроде как даже улыбается. Улыбка, правда, кривая и ломаная линия — не искусственная, а такая, как будто Кьёке на лицо наступили тяжелым ботинком с шипами. Рано или поздно перестает быть больно, потому что боли места нет. У Джиро ведь отличная жизнь по всем параметрам: второй класс старшей школы, оценки не такие уж плохие, лучшая подруга всегда вытащит из любой задницы — друзья вообще зашибенные, все до одного, — сарказм и ирония переливаются через край и вырываются нескончаемым смехом над любым идиотским поступком Каминари, который в нее влюблен. У Джиро концерты свои и нет, старая и горячо любимая гитара, «талант» и «перспективы на будущее», все черное, выжженное и прокуренное. У Джиро, в сущности, ничего нет на самом деле. Кьёка идет дальше и дальше, но вот в чем проблема: она не знает, куда. По ночам пишет стихи в голове дымом от сигарет в ночное небо, все как один, как она, пустые, и в сотый раз задается вопросом, зачем ей все это сдалось. У Джиро отличная жизнь по всем параметрам, вот только ей она совершенно не нужна. Она, наверное, просто не умеет наслаждаться тем, что имеет здесь и сейчас. Очако слушает ее гитарную рвоту и восхищается честно и искренне. Говорит с улыбкой, что Джиро обязательно станет музыканткой, будет взрывать залы музыкой и станет иконой нового времени, как Курт Кобейн (а ведь он все-таки обернулся и выстрелил, вот же ирония). И Кьёка честно краснеет от такой похвалы, да вот только не хочет ничего из этого. Совсем. Нихрена. Ей не нужны ни слава, ни деньги, ни творчество, ни черное, выжженное, прокуренное завтра. Ей ничего не нужно и ничего не хочется. Это все оттого, что внутри ничего нет, никогда не было. Пустое пространство заполняется чем-то неосязаемым и тяжелым, цепями гремя о ребра и позвоночник. Даже встать с кровати вскоре становится испытанием. Остается только лежать и писать стихи в потолок, пока отец не придет и не убьет ее за «подростковый минимализм», покончив с ним раз и навсегда. И Джиро идет дальше и дальше, и Джиро честно не оборачивается ни разу. Споткнулась только по пути. О тело. Живое, дышащее, с громко бьющимся сердцем. Споткнулась, легла рядом и уже не смогла подняться. Пальцами запуталась в золоте волос и не смогла выпутаться. За пределами стихов Кьёки, которым никогда не превратиться в песни, это всего лишь новый сосед с нижнего этажа. Ей сначала плевать совершенно. Всего лишь еще один придурок в мире одних придурков. Дурацкие очки и улыбка на пол-лица, слишком широкая и нелепая, когда он рано утром обещает ее отцу, что, ладно, сделает музыку потише, только не ори так громко, мужик. И еще этот жест дурацкий пальцами, типа «все окей». Сама Джиро смотрит через решетку, сидя на лестничном пролете, привлеченная музыкой, которая разбудила, наверное, весь дом, но не ее — если нет сна, то нет пробуждения. Придурок, думает Джиро. И еще старый. Но в музыке разбирается. Это уже очень многое. На следующий день Кьёка стоит у открытой двери в чужую квартиру, сжимая в руках свои наушники. И это вместо того, чтобы бежать на занятия, на которые и так уже опаздывает безбожно на полчаса. Сосед уже не так искрит энергией, как вчера, и улыбки нелепой на лице нет. Выражение лица вообще какое-то равнодушное-отсутствующее что ли, Джиро не может разобрать — все эмоции, чувства человека перед ней спрятались за желтые стекла очков, за которыми глаз не увидеть. Стоит, прислонившись к косяку, сложив руки на груди, и смотрит на нее, сквозь нее, не говоря ни слова. «Хоть бы футболку надел», — думает Кьёка, чувствуя нарастающее смущение, и честно пытается смотреть то на лицо, то в сторону. — Чтобы отец больше не орал. Он и врезать может, — говорит, стараясь перекричать льющуюся, наверное, на полную из глубин квартиры музыку, и протягивает черные проводки, которые тут же оборачиваются вокруг мужских грубых пальцев. Он склоняет голову в задумчивости, и золото волос скользит по молочной, лишь слегка загорелой коже. У Джиро волосы короткие, даже до плеч не достают, но она никогда не хотела их отрастить. Ее сейчас больше привлекает мысль прикоснуться к чужим. А их обладатель исчезает где-то в темноте, не закрыв дверь, и возвращается в наступившей тишине, где каждый шаг отражается от стен. — Ну спасибо, девчонка, — и треплет по волосам, превращая их в воронье гнездо. — Джиро, — поправляет, перехватывая чужую ладонь, потому что такое резкое влезание в личное пространство ее не очень устраивает, да только невольно сжимает и не отпускает. Он усмехается на это. Руку не отдергивает. — Все равно девчонка. Жизнь делает новый мазок в своей уродливой картине, а Джиро все еще не может подняться. Она зовет его Мик, потому что никакого имени он не скажет, иди нахер, а он ее «эй девчонка». В его квартире все черное, выжженное и прокуренное, как и в сердце, как и в жизни, как и у Кьёки. Здесь дым сигарет и травки смешивается с запахом детства, выпечки, старых книг и немощности, что еще не ушли, закравшись где-то в стенах — Джиро помнит, что раньше здесь жила милая и приветливая старушка, которую никто, кроме соседских детей, не навещал, а потом она растеряла последние крупицы разума и умерла на улице где-то. Мик пускает ее всего раз, всего один только раз, чтобы Кьёка где-то отсиделась, пока не вернется отец, который пустит ее домой, куда она попасть не может, ключи забыла ведь — так ведь тогда Джиро ему наврала, да? — и не может выгнать потом никак. Хотя и не особо прикладывает усилий, чтобы вышвырнуть или не пускать больше. Джиро слушает его музыку в своих же наушниках и смотрит на этот раз не на потолок, а ну руки-ноги-волосы-лицо. Джиро начинает прогуливать школу с завидной регулярностью и не жалеет об этом, наблюдая, как пальцы перебирают струны, и слушая совершенно нереальный, восхитительный звук — ее «талант» и «перспективы на будущее» не стоят даже близко. Джиро о многом хочет расспросить, но большую часть времени молчит. Джиро знает две вещи: цену молчания и звонкой тишины, а еще ей попросту не ответят. Джиро думает, что лучше было бы всем, если бы Мик все-таки прогнал ее однажды, а не терпел столько времени, и отворачивается к окну. Солнце то падает, то поднимается из грязи, а в квартире всего на этаж ниже ее время течет гораздо медленнее, размереннее и осознаннее. А наверху где-то, над потолком, но ниже неба, отец орет на какого-то тупорылого работника и ходит из стороны в сторону. Тупорылый здесь только он. — Я никогда не видела свою мать, — говорит как-то Кьёка в пустоту. — Точнее видела, но не помню. Она сбежала, когда я была еще ребенком. «Правильно сделала», — проносится в голове электрический разряд, и Джиро замолкает тут же. «Я тоже так хочу», — второй разряд, а осознания того, что она впервые за столько лет чего-то по-настоящему захотела, нет. Пустота отвечает прикосновением к руке и — ей это всего лишь мерещится в бреду прокуренной комнаты — почти нежным: «Наплевать». И Джиро хочется схватиться за чужую ладонь, как за последний спасательный круг, но это она тут играет роль не то спасительницы, не то удерживающего якоря, поэтому отвечает: — Мне тоже, — и замолкает на весь оставшийся день-ночь или что там за окном, захлебываясь такой простой, но горькой ложью. Джиро не помнит, зачем и почему, но она подарила Мику, человеку с таким нелепым прозвищем — это же как черная-черная мышь в нелепых шортиках, как ее там зовут? — свои любимые наушники. Свое свободное и несвободное время. Свое молчание. Свое первое настоящее «хочу». Свое первое тепло. Первую любовь. Первые поцелуи — ужасно краснея, зажмурившись, когда он уснул с открытой дверью, куда-то в лицо не глядя. Первый поцелуй, на который наконец-то ответили, зарывшись пальцами в волосы, и внутри что-то сгорело от этой горечи. Первое и единственное сердце, никому на деле не нужное. Она ведь знает, что Мик ее не любит. Мик в самом романтичном смысле любит закаты-рассветы, мучить гитару, музыку, касаться-касаться-касаться, курить все подряд, а еще — пост-ирония, новая искренность — смерть. Признается, обнимая со спины и не давая ни одной возможности вырваться: — Я думал, что убью себя к двадцати девяти. — А сейчас тебе сколько? Фырканье. — Больше. Что Джиро должна сказать? Что ей будет очень больно, если он уйдет? Если бросит одну, на улицу выкинет дальше пытаться скотчем заклеить всю бессмысленность жизни и пустоту в груди, за пределами которой ничего нет? Что сердце упадет, разобьется, осколки застрянут в цепях, не надо этого, черт возьми, не надо? Эгоистично. Глупо. Наивно. Мик назовет ее дурой. Поэтому Кьёка глотает одни слова и выдает уже совсем другие: — Если все-таки решишься — стреляй в голову. Как Курт Кобейн. Станешь иконой. Он улыбается — нелепо же прямо сейчас, да? — и прячется где-то в ее черных волосах. И все равно называет — не дурой, правда, а дурочкой. А Джиро снова видит, слышит, осязает в нескончаемом бреду, своем собственном сумасшествии почти нежность. Звук выстрела утром нового дня не будит ее. Если нет сна, то нет пробуждения. Она реагирует сразу, быстро, без промедления, потому что должна успеть. Увидеть первой. Разбиться с высоты, на которой даже птицы не летают. В проходе она толкает отца, еще ничего не понимающего ото сна, и бежит босиком в одной растянутой футболке с названием любимой, но уже не имеющей — пост-ирония — значения группы. Куча незнакомых лиц пытается стать ей преградой, но Джиро удается прошмыгнуть мимо, ворваться в квартиру, где дверь снова открыта, и увидеть, увидеть первой, и смотреть-смотреть-смотреть, впитывать, запоминать, сдерживая накатывающую тошноту. Есть все: золото волос; икона нового времени; улыбка на пол-лица, слишком широкая и нелепая; запах смерти стер все предыдущие; картина «Кровавое месиво на стене», холст, масло; снова очки, черт возьми, дурацкие, скрывающие глаза. Хочется спросить: «Что это, твою мать? О чем ты, блять, думал?» — но Джиро знает, что ей попросту не ответят. Окно открыто нараспашку, и можно увидеть, как уходит первое тепло, первая любовь, первый поцелуй с ответом. Теперь все действительно становится черным. Разбитым. Изломанным и никчемным. Кто-то хватает ее за плечи и тащит прочь, кто-то орет, а кто-то вызывает полицию. Кто-то пытается узнать, как хоть звали самоубийцу, да только никто не знает. Никто вообще ничего не знал об этом человеке, и Кьёка, собственно, тоже. Всем наплевать, а Кьёке, собственно, нет. Никакой тишины, никакого молчания, никакой музыки в наушниках нет и больше не будет. Ничего не будет. Джиро отворачивается и честно не оборачивается. Не смотрит. Не запоминает. Только поздно уже. Она сломана.