Special K

Царапать стену, ломая ногти, оставляя за собой белые полосы на разваливающемся кирпиче. Не знать, сколько времени, какое время суток, какой день — или даже месяц? Не видеть солнца, звезд, неба. Смотреть можно только на стену. И царапать ее ногтями. И задыхаться. Надеяться, что именно в эту секунду, в этот момент произойдет то, чего она так долго ждет — спасение, долгожданное спасение. Железная клетка откроется, на пороге будет стоять отец — ей кажется, что он будет недоволен, страшно недоволен своей дочерью, но она все равно расплачется и кинется к нему в объятья, игнорируя яркое пламя, что ожогами расползется по бледной коже. Словно мертвые цветы распустятся на мертвой девушке. Пытаться сделать самой что-нибудь. Хоть что-нибудь. Вот только бесполезно. Вместо льда только легкие покалывания на кончиках пальцев — больше ничего. И ей хочется кричать; и она кричит, сжимая кулаки, сбивая костяшки о холодный пол, не имея сил даже подняться. Причуда была ей не нужна, ведь она никогда не хотела становиться героем, но теперь, оставшись без нее, чувствует себя слабой, беспомощной, бесполезной. Последнее слово взрывается в голове, искрит и остается сиять неоновой вывеской насыщенного красного цвета. Она бесполезная. Ненужная. А что, если ее просто не захотели спасти?.. Терять надежду с каждым гребанным вздохом-выдохом. С каждым приступом дрожи, который она не в состоянии контролировать. С каждой новой царапиной в ее тюрьме. Это — то, во что превратилась ее жизнь, жизнь Тодороки Фуюми, жизнь не про-героя, а значит — никчемная. Но ведь герои должны, обязаны спасать чужие жизни, верно? Жизни бесполезные, жизни никому не нужные. Но почему тогда никого из «спасителей» еще нет? Фуюми задается этим вопросом, раз за разом крутит его на повторе, лишь бы с ума не сойти, и смотрит пустым взглядом на кровавые разводы вместо ногтей. Хочется кричать, вот только голос сорвало — выходят лишь хрипы с надрывной болью или по-змеиному шипящий воздух. Пока Фуюми еще жива, пока измученное сердце еще бьется в грудной клетке, она позволяет себе такую роскошь — ложиться на пол без движения и просто слушать. Слушать, как вода стекает по сырым стенам, как совсем близко мерзко кричат голодные монстры, как где-то далеко от нее рушится, каждый раз сшиваясь заново, мир — как брат, как ее душа. Слушать, все еще цепляясь за жалкую, убогую надежду, надеясь, что сейчас раздадутся звуки кровавой битвы, в которой ее мучители захлебнутся в крови, и твердые, уверенные шаги героя номер один… Может быть, она увидит на его лице любовь и беспокойство. Или нет — неважно. Только бы он наконец пришел. Хоть кто-нибудь. Когда отворяется дверь темницы, этой железной клетки, Фуюми не дергается, не поднимает глаза, не встает и не подает признаки жизни. Потому что она знает, что это не отец и никто из героев. Потому что только один человек из всей злодейской шайки приходит сюда — принести пленнице еду, воду и боль. Потому что за столько — сколько же? — часов, или дней, или месяцев научила распознавать его по шагам. На самом деле его походка не изменилась с тех пор, как они вместе жили в одном доме. Как семья. Как подобие семьи, которое Фуюми всеми силами пыталась удержать в своих слабых руках. Вот только его удержать не смогла — за это он стал ее вечным Адом. — Доброе утро, онэ-чан, — говорит, садясь рядом с Фуюми на корточки, зная, что тело перед ним еще живо — Даби ведь не идиот и прекрасно знает, как и где резать девушку, чтобы она не умерла. Просто Фуюми больно. Просто у Фуюми болят даже кости, не говоря уже о коже, испещренной длинными глубокими кровавыми полосами, которым не дают стать шрамами — только-только образовывающаяся рубцовая ткань сдирается, — или внутренних органов после особенно болезненных «визитов» Даби, или душе, что с каждым разом ломается все сильнее. А ему нравится видеть ее такой — сломленной, разбитой, умирающей глубоко внутри себя. Так она похожа на его мать. На их мать. «Даби» — само это слово пахнет огнем, кровью и смертью. Фуюми хочется позвать его по имени. По настоящему имени, которое еще кроется где-то глубоко в ее еще бьющемся сердце; которое она произносила тихо, с придыханием, поздней ночью в разговорах с Нацуо, чтобы ни Шото, ни отец не услышали. Фуюми хочется, чтобы брат сжег ее наконец-то дотла, наигравшись. А он, словно нарочно, словно зная точно, никогда не оставляет на ее теле ожоги. Наверное, догадывается, что жар пламени напоминает ей об отце. Огонь лишь вернет ее в те мечты о мертвых цветах на бледной коже и слезах освобождения, что будут литься ручьями по ее щекам, когда отец наконец-то придет. Даби не хочет делить «онэ-чан» с отцом, поэтому никогда не оставляет на ее теле ожогов. — Зачем все это? Зачем?.. — срывается с губ тем самым змеиным шепотом. И на лице Фуюми, до этого пустом, как у сломанной куклы, снова появляется боль. Молчание, тишина, наполненная лишь присутствием брата — это еще одна пытка. Это еще одно наказание. За то, что не удержала. За то, что начала бояться его, еще когда они были детьми. За то, что родилась Тодороки. — Чтобы разозлить отца? Но отец относился к ним одинаково — тут Фуюми не за что расплачиваться. Только… только мама не любила Даби. Это постоянно проскальзывало в ее действиях, в ее взгляде, в ее отношении к другим детям. Даби пугал ее больше всех. Даби походил на отца больше всех. — Отец тут ни при чем, — следует ответ. Даби одну из ее белоснежных прядей подцепляет и задумчиво накручивает на палец, дергая иногда не больно, но ощутимо. — Просто я действительно скучал по тебе. Всего несколько движений в темноте, и Фуюми смотрит уже на появившееся перед лицом холодное лезвие ножа, слегка мутное из-за застилающей глаза пелены слез. Даби нравится смотреть, как быстро его сестра снова становится живой. Глаза ее расширяются в ужасе от осознания, что же последует дальше. Фуюми собирает последние силы, покоящиеся где-то глубоко внутри, только на то, чтобы отползти от своего дьявола, пока не упрется спиной в холодную стену, которую сама же так старательно царапала до сломанных ногтей и кровавых разводов. «Пожалуйста… нет…» — срывается с ее искусанных губ вместе с рыданиями, и она даже поднимает руку в защитном жесте, словно надеясь, что такой невинный жест остановит его от задуманного. Ему нравится видеть ее сломленной, разбитой, умирающей глубоко внутри себя — похожей на их мать. Вот только Фуюми, которая не может сдержать своих слез, продолжающая реагировать на все так ярко, что кровь застывает в жилах и распаляется с новой силой… все еще борющаяся внутри себя с бесконечным отчаянием, не давая поглотить себя окончательно… Фуюми, сама разжигающая в себе надежду на чудо… Такой сестра нравится ему гораздо, гораздо больше. Даби еще никогда не использовал свою причуду на ней, но уже решил, что сожжет ее, когда придет время. Даст ожогам расцвести и будет любоваться этими мертвыми цветами столько, сколько сможет. Даст ей умереть так, как она того хочет, подарив короткую, дурманящую разум иллюзию, словно ее все-таки спасли. Сделает онэ-чан такой подарок после их последнего свидания. Потому что он, кажется, действительно очень сильно любит ее.