Special K

Каминари снится сон. Сердце пропускает два удара в секунду, и хочется вырвать его, чтобы успокоилось наконец. Но это единственное, что беспокоит Денки сейчас. Сломанные ребра не болят. Ножевые не кровоточат. На месте обгоревшей кожи полностью здоровая. Над головой бесконечные синие небеса с лениво проплывающими облаками. Каминари вдыхает полной грудью, и ароматы цветов и хвойных деревьев забиваются в ноздри. Под затылком трава, мокрая от росы. Тихо. Спокойно. Это хороший сон. — Эй! Ты еще долго собираешься прохлаждаться? Каминари вздрагивает всем телом, тут же подскакивая, и сердце, только что бившееся в грудной клетке набатом, почти останавливается. Потому что это невозможно. Потому что так не бывает. Она стоит возле непроглядной стены деревьев, прижимая руку козырьком ко лбу и все равно щурясь от яркого света. У нее на запястьях разноцветные браслетики из бусинок и радужные фенечки, которые Денки подарил ей очень давно, потому что он «придурок и одиннадцатилетняя девчонка». На ней расстегнутая рубашка в красную клетку с подвернутыми рукавами и такая же большая черная футболка — все отобрано у Серо. Рядом лежит букетик из диких трав. Это она. Это точно Кьёка, та Кьёка, которую он помнил. В каждом ее жесте, взгляде, движении есть нечто такое, что Каминари просто знает — это не Тога Химико, не игра измученного разума, не жалкая копия. Сон обернется для него очередным кошмаром, когда придется проснуться. — Мы собрали кучу трав и ягод. Теперь у нас будет годовой запас чая, — сначала второй до боли родной голос бьет Денки в солнечное сплетение, а затем Серо выходит из тени леса. Тащит огромных размеров корзину с обещанными ягодами разной породы. Он одет практически также, как Кьёка, только вместо браслетов — заколки в волосах. Много. Больше всего выделяются в виде ноты и молнии. Очень символичный подарок, который пришлось купить, потому что волосы решившего отрастить их Серо ему в глаза лезут. Джиро так громко смеялась, когда из-за них он врезался в столб. Ее смех в памяти Денки взрывает нервные клетки, взрывается сам и осколками врезается в череп изнутри. Серо улыбается искренне и светло, как раньше, пока переводит взгляд с Каминари на Джиро, обсуждая с последней, что делать с таким количеством свежих ягод. Сердце пропускает два удара в минуту. Скоро последняя инстанция. Обсуждение скоро превращается в шутливую баталию, которая заканчивается, когда Серо со смешком убирает челку Джиро и целует ее в лоб. Самые дорогие Денки во всем необъятном мире люди здесь, с ним, и они, кажется, счастливы. Даже просто смотреть на них невыносимо больно. В воздухе пахнет сладко-горьким апрелем. — Денки, так ты за джем или... — Джиро поворачивается к нему, и вопрос резко обрывается. — Денки, почему ты плачешь? Каминари не заметил, что все лицо залили слезы, пока Кьёка не сказала об этом. Бесполезно пытаться вытереть их или перестать безмолвно рыдать. Хочется отвернуться, спрятать лицо в ладонях, но Каминари заставляет себя смотреть на обеспокоенные любимые лица. Боится, страшно боится, что больше их не увидит. Что и черные волосы, и черные глаза — все отнимут. На этот раз навсегда. Это внезапно свалившееся на Денки счастье — черное, удушающее. Оплетает сердце и легкие. Сжимает. Нечем дышать, и пульса нет. — Потому что, — Каминари выдавливает эти слова из груди, заставляет себя произнести их, даже если они убьют его окончательно. — Потому что вы умерли. Это правда. Выпавший после бесконечно долгой осени снег оказался началом конца. Первой ушла Джиро. С тяжелой поступью отправилась на опасное задание, связанное с задержанием международной группировки, торгующей детьми. Тысяча детей избежали судьбы худшей, чем смерть. Вот только у Каминари часть мира разрушилась — ужасная цена. Ханта и Денки всю ночь не спали. Ждали. Ничего не подозревая, пили какао с маршмеллоу. А на другом конце города Кьёку разрывали на части, протыкая насквозь тупой железкой с невиданной силой. У Каминари потом было много возможностей представлять себе, как это было: разъяренный злодей под три метра, балка. Их Кьёка. Удары. Кровь. Снова и снова. Снова и снова. Рождества в том году не было. Два месяца. Два месяца жизни, больше похожих на серое существование. Каминари не знал, что может быть еще хуже, пока в конце февраля в абсолютно пустой квартире не раздался звонок. Денки снова ждал, на кухне переставляя посуду в разном порядке, чтобы не свихнуться. Снова и снова. Не дождался. Тсукаучи по телефону выразил свое сочувствие. На этот раз Каминари не пришлось ничего представлять. Картина смерти оказалась настолько ужасной, что полицейские не были уверены, Целлофан это или нет. Было опознание. Был анализ ДНК. Были похороны в закрытом гробу. Зато это была еще одна геройская смерть. Снова кто-то оказался спасен ужасной ценой. Каминари даже не стал вдаваться в подробности. Пусть те, кто жил благодаря Серо, будут благодарить его и вспоминать всю жизнь. Пожалуйста. У Каминари есть лишь это, не считая скромной надежды, что Серо не ушел по своей воле. Денки бы не вынес такого груза. Снова и снова. Рухнул мир. Растаял последний снег. Поступила информация о последнем на данный момент убежище Лиги. Каминари отправился прямиком туда. Один. Перед этим вымыв всю грязную посуду. Постирав белье. Отдав беспокойного кота в добрые руки. (Денки уверен — Очако для Скотча станет хорошей мамой, пусть и ужасно занятой, но все герои такие. Скотч с гражданским все равно не прижился бы). Отдав случайному бедняку свой кошелек со всей имеющейся наличкой и карточкой с паролем. Даже, черт бы его побрал, написав завещание в пользу благотворительного фонда. Смерть у Каминари вовсе не была героической, как у его любимых. Зато он знатно повеселился напоследок, подпалив злодейские задницы. Сломав, кажется, все двенадцать пар ребер. Между каждым ребром оказался нож. Восставая из пепла каждый раз, когда его пытались сжечь. Отвратительно живой, кровоточащий и сломанный. Приехала полиция, ворвалась кучка про, а Каминари ударился затылком об пол в последний раз и закрыл глаза. Умер. Уснул. И очнулся здесь. Серо обнимает его со спины, сжимая в объятьях так крепко, что кости вновь начинают трещать. Джиро целует его в лицо, куда попадет: в лоб, брови, щеки, скулы, виски. А Каминари все ревет, перейдя на скулеж. Ему сзади в раскрасневшееся ухо шепотом втолковывают что-то о травме головы, частичной амнезии, психозах, реабилитации... Каминари слушает только голос, заставляющий мурашки по телу бегать. Каминари уже все равно, уснул он, умер или сошел с ума. Над головой все те же бесконечные синие небеса с лениво проплывающими облаками. В воздухе ароматы цветов, леса, сладкой весны. Денки лежит на траве, в каждой руке сжимая ладонь. От Кьёки и Ханты исходит тепло. Серо поднимает одну руку вверх, показывает на расплывчатые белые узоры и пытается угадать, на что же они похожи. Вот то, например, выглядит как сердце, которое наконец-то больше не болит. Каминари нечего просить и желать, ведь все, чего он хотел всей душой, лежит рядом с ним. Разве что осталось только одно желание — никогда больше не просыпаться.