Special K

— Бакуго! Открывай! Это вопрос жизни и смерти, бро! — выкрикивает Каминари в закрытую дверь, неистово стучась. Возможно, не самая лучшая идея Денки в такую рань, но из комнаты Киришимы и Шоджи пока еще не стали выходить с возмущениями, значит, все пока в порядке. Но и из нужной комнаты никто не выходит довольно долго, и Каминари даже перестает стучать как не в себе и прижимается к двери, надеясь хоть что-то услышать. Злой как черт с утра пораньше Бакуго приглушенно матерится у себя, видимо, пытаясь сначала отыскать, а потом надеть штаны — это Каминари понял по высказываниям в духе «где мои гребаные джинсы» и «блять налезайте гребаные джинсы». Денки удается отшатнуться за секунду до того, как дверь распахивается с ужасающей силой, и все равно она чуть не впечатывает Каминари в стену. Правда, скорее всего именно этого Катсуки и добивался. — Пикачу, ты окончательно изжарил последние мозги? — Бакуго ругается на удивление тихо, не сотрясая своим криком все общежитие, и вместо привычной демонстрации взрывов на руке этой самой рукой сжимает Каминари горло. — Сейчас шесть! Шесть гребаных утра! Последние слова вырываются каким-то... громким шепотом? Как будто Бакуго хочет наорать от души, сорвав голосовые связки, а вместо этого ему приходится затихнуть. У Каминари быстро просыпается интерес, что же заставляет Катсуки быть таким негромким, если даже учителя на это неспособны. Впрочем, любопытство на втором месте. На первом все-таки тот факт, что Каминари задыхается и хрипит, а хрип злит Бакуго еще больше, и рука только сильнее сжимается на горле Денки. Когда он уже начинает искриться, Бакуго отпускает железную хватку — ужас, в самом деле, Денки был готов шибануть его током со всей силы, — Каминари удается хотя бы мельком, хотя бы на мгновение разглядеть комнату позади. Этого оказывается достаточно, чтобы все понять. Бакуго хлопает дверью, но уже слишком поздно. Каминари вновь задыхается — на этот раз от переполняющих его эмоций. Потому что на кровати Бакуго он увидел спящее нечто. Нечто, правда, до макушки укрылось красным одеялом. А макушка светлая. — Ты, — он тыкает Бакуго прямо в грудь (совсем не прикрытую, фу, нудизм какой-то) словно бы даже обвиняюще, совсем забыв, что Катсуки только что чуть его не убил, — ты привел в общежитие девушку! Вывод для Денки очень даже логичный. Блондиночек — ну, кроме самого Бакуго — у них в классе нет. А кто-то в кровати Катсуки все-таки есть, из-за кого он даже понизил громкость! Удивительно! Наверное, это бесподобная красотка, раз Бакуго к ней так бережен. Но есть ли у Катсуки вкус вообще? Или это огромная любовь до гроба? Ну почему же он скрывает это от своей самых-лучших-бро-друзей-бакусквад команды?! На обвиняющий палец Бакуго смотрит так, словно готовится вырвать его из кисти, так что Каминари спешит его убрать. На какую-то долю секунды становится даже страшно. Но ведь у Каминари нет чувства самосохранения, так ведь? Бакуго делает глубокий вдох-выдох, прикрывает глаза и, нихера не успокоившись, приоткрывает дверь комнаты. Смотрит на кровать, проверяя, не проснулась ли его принцесса. Каминари чуть не завизжал от умиления, но из последних сил сдержался. Не каждый день увидишь заботящегося о ком-то Катсуки! Нужно срочно рассказать Мине! Если еще удастся выбраться отсюда живым, конечно. Дверь тихо и осторожно закрывается обратно. Бакуго хмурится, сложив руки на груди. — Да, привел. Если кому-то скажешь об этом, в особенности учителям — оторву твою тупую бошку и запихаю в задницу так глубоко, что ни один проктолог не достанет, ясно тебе? И без привычного уровня громкости и мата слова Катсуки все равно звучат очень и очень убедительно... Каминари кивает без раздумий, сам в это время прикидывая, как можно наиболее быстро телепортироваться к Мине. Самый простой, а одновременно с ним и сложный вариант — пробить разделяющую их стену. Решение, правда, так себе. И, конечно же, не учитывает тот вариант, при котором Мина опять свалила к Яойрозу на девичник... Точно! Рядом комната Киришимы! Ан, нет, ему сплетни не так интересны. «Это не по-мужски, Каминари» и бла-бла-бла. Остается единственный доступный сейчас вариант — Серо. В таком случае можно попробовать пробить потолок, но лучше, конечно, остановиться на лифте. Каминари еще выслушивает про голову в заднице, вроде как даже проникнувшись — этого все равно недостаточно, чтобы остановить его, конечно же, — и, свободный на все четыре стороны, уходит, стараясь не побежать, к лифту. Причина, зачем ему вообще понадобился Бакуго так рано утром, напрочь выветривается из головы, оставляя после себя лишь «Боже, у Бакуго есть девушка! Наш мальчик вырос!» — и желание по-отечески так смахнуть несуществующую слезу. Бакуго какое-то время провожает его взглядом. Убедившись, что идиот окончательно скрылся из виду, Катсуки возвращается в свои владения. На часах все те же гребаные шесть утра, и последнее, что ему хочется делать — хоть что-нибудь. Поэтому он, преодолев некоторый кавардак из одежды на полу, возвращается в постель. Приподняв одеяло с краю, он ложится, укрыв себя и все-таки стараясь не разбудить того, кто лежит рядом. Нет, это не какая-то там забота, не беспокойство, это... Просто это! Бакуго пока не может дать названия тому, что чувствует. Бакуго не хочет. Нет никакого смысла все усложнять. Поэтому, распрощавшись с ненужными мыслями, Катсуки закрывает глаза, надеясь оторвать у сна еще хотя бы час. Размечтался — определенно не женская сильная рука обхватывает вокруг талии, прижимая к себе так близко, как можно. У Бакуго весь воздух из легких мгновенно вышел — дыхание сперло. — Ты даже со своими друзьями грубый и жестокий, — обвиняет его бархатный голос, от которого у Бакуго начинается борьба с мурашками по телу. Его обладатель даже не соизволил открыть глаза, не лишая Катсуки особого мазохистского удовольствия пересчитывать тонкие светлые реснички. Проснулся все-таки, и сразу же ударился в нравоучения. Говнюк. — Заткнись, а, — шипит Бакуго, позволяя себе такую вольность, но в голосе его ни капли реальной угрозы. — Или я всем репортерам расскажу о том, как герой номер три сбежал из больницы и тайно проник на охраняемую территорию Юэй в комнату к подростку. Тсунагу — надо привыкать хотя бы мысленно звать его по имени — усмехается. Руки беспокойно оглаживают спину Бакуго с выпирающими позвонками. Тот слишком занят, рассматривая красивое лицо с тонкими чертами, перечеркнутое огромным шрамом внизу, который обычно скрыт. Бакуго все еще тяжело поверить, что ему можно — смотреть. Касаться. Запоминать. Только ему, и никому больше в этом чертовом мире. Рука сама собой скользит по гладкой коже, от подбородка и вниз, очерчивая прямую линию, пока не натыкается на неровность. Тсунагу застывает, но Бакуго не останавливается — обводит пальцами не так давно зарубцевавшуюся плоть, над которой ни одну ночь корпели врачи, и старается ни о чем не думать. Шрамы не чувствуют ни боли, ни тепла. Зато Бакуго чувствует все. Тсунагу наконец-то открывает глаза, подернутые усталостью, словно проволокой. — Всего лишь неминуемое последствие геройской работы, — шепчет, запуская пальцы в непослушные взлохмаченные волосы. — Да знаю я, — по привычке огрызается Бакуго, отнимая руку, и совершенно не думает о том, что на самом деле он сам является причиной этой раны. Но он думает. До начала занятий еще почти три часа. До того, как в больнице медсестры начнут разносить таблетки — столько же. Бакуго тянется, касаясь губами уголка рта Тсунагу. Непривычная для него нежность отдается покалыванием иголок где-то в межреберье. Тсунагу вновь улыбается, обхватывая руками лицо шумного мальчишки, за которого он бы все на свете отдал, и притягивая для более серьезного поцелуя. Можно смаковать наслаждение, как сладкий мед на языке, не думая о времени, — его у них в достатке. Можно просто жить. — Бакуго, я совсем забыл! — на этот раз Каминари не стучится, а просто врывается в комнату, чуть не вышибив дверь — с такими успехами она точно скоро отвалится с петель. — Мне же нужна твоя тетрадь по... От пронзительного взгляда зеленых глаз у Каминари дергается веко. — А... Знаете... Это не так уж и важно... Я потом загляну! — Каминари, твою мать, стой!