Special K

Каминари отбросил приставку в сторону, лениво потянувшись с усталым вздохом. Всю ночь биться с чудовищами, защищая целое королевство, когда вместо хила кусок мусора, — это, конечно, тяжелая работа. За окном небо в непроницаемой черной мантии с редкими блестками-звездочками. Часы показали, что до назойливого звона будильника осталось всего три часа. Можно было бы потратить это время на сон, но Денки из весьма обширного опыта уяснил — если он проспит сейчас хоть часик, то весь день ему будет гораздо хуже, чем без сна совсем. Тогда осталось только выползти из комнаты на кухню — в горле страшный сушняк, да и желудок не дает о себе забыть, издавая песни китов. В общежитии удивительная тишина — благодать для раскалывающейся головы. Все еще спали. Каминари старался передвигаться как можно тише, хотя, наверное, зря. Бакуго на верхнем этаже точно не услышал, как он врезался мизинцем в угол и упал, сраженный, так что взрыв в лицо ему не грозит (по крайней мере в ближайшее время). Правда, без происшествий больше, если это можно так назвать, не обошлось — спустившись на первый этаж, Денки заметил слабый, но все-таки свет. Жажда все еще страшно мучает, и есть хочется, но Денки перевешивается через спинку дивана и с интересом заглядывает в чужой телефон, который и прорезает непроглядную тьму. Любопытство идеально совмещается с (ну, почти) полным отсутствием совести. Правда, Каминари успевает увидеть только начало какой-то длинной занудной статьи про героев, а затем сталкивается с удивленным взглядом огромных зеленых глаз. — К-Каминари-кун! Ты чего здесь?.. Мидория смешной — один из лучших учеников, уже давно обставил всех своих одноклассников, а все равно каждый раз краснеет, как помидорка, когда его застигают врасплох. Каминари тихонько посмеивается себе под нос. Сказать, что Изуку не милый маленький котеночек, значит солгать. (Лучше не думать, что этот котенок может одним ударом выбить Каминари все зубы. Вставная челюсть в семнадцать лет — полный, безусловный отстой). (А еще пора перестать сравнивать Мидорию с маленькими кошачьими, но с этой задачей Денки точно не справится). — Да так. Проголодался, пить хочу, все дела, — отвечает Каминари, медленно перекачиваясь с пятки на носок, держась за спинку дивана. Конечно, он не скажет, почему его посреди ночи вдруг «разбудило» желание насытить желудок. Тем более, есть нечто поинтереснее, чем его ужасная безответственность. — А ты чего не спишь? Еще и сидишь тут в полном одиночестве... Мидория мнется. Краснеет еще сильнее — Каминари видит румянец даже в темноте при неяркой подсветке. Сглатывает. — Мне... Мне просто кошмар приснился. — И ты не можешь находиться в своей комнате? — Д-да... Денки кивает, типа он дофига понимающий. Садится рядом на широком диване, кладет руки на колени, смотрит в глаза. Большие, зеленые. Как океан, который Каминари видел только в далеком-далеком детстве (и на фотографиях в интернете, конечно). — Знаешь, — начинает Каминари, когда нужные слова все-таки снисходят на его бедную буйную голову, — Говорят, что если поделишься своим кошмаром с кем-то, то сразу станет легче. И уже не так страшно. Каминари не знает, кто и когда сказал такую глупость. Возможно, он сам впервые и сказал только что. Зато Денки точно знает, что ночные разговоры сближают, и еще как. Мидория сомневается. Смотрит вперед странным, пустым взглядом, в котором ни одной эмоции невозможно прочесть. Совсем не похоже на привычного, всеми (особенно кое-кем) любимого Деку. Может быть, слишком личное? Или просто не доверяет Каминари? Второе вполне понятно. Да, одноклассники, да, общаются, но все-таки не друзья. В школах — Юэй не является исключением, даже в геройской академии подростки остаются подростками, — какими бы хорошими и дружелюбными ни были твои одноклассники, все рано или поздно делятся на группки. Каминари тусит в своей, Мидория — в своей. И, возможно, ему легче поделиться своими мрачностями с Иидой или Ураракой. Значит ли это, что Каминари собирается отступать? Нет. — Расслабься, — советует Денки, потягиваясь. — Я не собираюсь всем подряд выдавать твои секреты или типа того. Просто хочу помочь. Каминари кладет ладонь поверх руки Мидории. Теплая, шершавая кожа. Касаться бы и касаться. Мидория смотрит на их руки и как будто не видит, а затем вздрагивает — все у него как-то не в том порядке. Ладони своей, собственно, не убирает. Все еще мнется, прячет взгляд, но все-таки уже говорит. — Это все глупо, конечно... — бормочет Мидория себе под нос, словно снова готовясь уйти в пространные размышления. Даже в полной тишине Каминари приходится напрячь слух, чтобы расслышать все. — Но... Мне приснилось, как будто... всех не стало. — Как это — не стало? Типа как по щелчку? Хоп — и все? — Каминари щелкает пальцами для демонстрации. Никто не рассыпается в серый пепел. Повезло. — Нет, не так... Все умерли. Злодеи ворвались в общежитие и всех убили. А я... Я ничего не мог сделать. Не мог пошевелиться, хотя пытался. Меня словно парализовало, понимаешь? Мидория вздрогнул, и Каминари не уверен: это оттого, что воспоминания о кошмаре начали возвращаться, или все дело в том, что он начал задумчиво водить большим пальцем по его ладони? Денки пытается перебрать все в голове, что знает о снах или о психологии человека. Получается не так много — так, обрывки случайно услышанных фактов. Каминари даже жалеет, что никогда не интересовался этими темами больше, обширнее. Может быть, тогда сейчас от него было бы больше толку, чем молчаливая поддержка и понимающий вид. — Знаешь, — с задумчивым видом начинает Каминари, невольно устремив взгляд вверх и мысленно призывая на помощь все свои мозги, включая спинной. — Говорят же, что сны приходят к нам из подсознания, да? Так что ты на подсознательном уровне боишься, что не сможешь спасти тех, кто в этом нуждается. Не будешь настоящим героем. Каминари показалось, что он своими «гениальными догадками» делает хуже. Он сильнее сжал руку Мидории — ну так, на всякий случай, вдруг убежит? Но Изуку только внимательно смотрит на Денки большими зелеными глазами, так, словно слова одноклассника действительно что-то для него значат. И сам Денки — тоже. — Но это ведь все неправда! — продолжил Каминари с жаром. — Я имею в виду, что ты самый сильный, смелый, добрый, — «красивый», — парень, которого я встречал! И ты, черт, не раз прикрывал чужие задницы, включая мою. Может быть, на каком-то там подсознательном уровне тебе и страшно, но стоит случиться беде, ты тут же бросишься всех спасать. Самый настоящий прирожденный герой, которому нет равных. Каминари ярко улыбается в завершение своих слов, а сам задается вопросом: насколько он перегнул палку? Мидория такой умный, всякие стратегии по ходу боя продумывает, а очевидного не замечает совсем. А у Каминари руки дрожат, и лицо предательски горит до корней волос. Только бы Мидория ничего не понял и в этот раз (боги знают — их было немереное количество, и все пролетели мимо Денки, как пули, едва задевая). Тут нет ничего сложного, все банально до безумия: Каминари давно и безнадежно, а Мидория не видит дальше своего веснушчатого носа. Или, может быть, попросту игнорирует, но Денки даже не хочет думать об этом. Мидория не жесток по отношению к людям. Мидория просто все не может разглядеть то, что лежит у них на сердце. А Каминари, наверное, так никогда и не признается. Денки же не первый такой дурак и, видят небеса, не последний. Мидория — он как солнце нового мира, того, где все честно, правильно и по справедливости, где нет неспасенных и несчастных. Изуку своими идеалами, своими светлыми идеями заражает всех вокруг. Каминари, постоянно тусуясь с Бакуго, вроде бы и рад от них избавиться, но думает: круто, когда все хорошо, разве нет? И постепенно вирус проникает в самое сердце, и становится нечем дальше, и все остальные симптомы налицо. Причем все настолько очевидно, что Джиро уже догадалась. Она говорит: «Признайся». Но не все так просто, думает Каминари, и старается как можно меньше смотреть на Очако, о чувствах которой знали все, кроме самого важного человека. Изуку никогда не замечает, как светом своим сжигает других. Иногда — заживо. Каминари не соврал, когда сказал, что Мидория самый-самый абсолютно во всех ипостасях, и вообще никогда ему не лгал. Наверное, спроси Изуку прямо сейчас: «Что ты ко мне чувствуешь, Каминари?» — тот во всем и сознается без единой запинки. Сознается, а потом умрет. Потому что солнце должно светить для целого мира, а не для него, дурака, одного — так на что он вообще надеется? Ни на что, честно говоря. По крайней мере, в этом вопросе его не ждет никаких разочарований. Он напряженно ждет очередного выстрела, надеясь, что пуля снова проскочит мимо, а не врежется прямо в голову. Мидория, как назло, все молчит, и смотрит долго-долго нечитаемым взглядом, пока смысл сказанных слов не достигает его разума — он тут же заливается краской и отводит взгляд. Боги, пронесло. Как и всегда, в общем. Изуку хочет что-то пробормотать в ответ, но Каминари не дает ему никакой возможности, заранее перебивая: — У меня созрел план, — маленький внутренний Бакуго (твою ж, откуда он вообще там взялся?!) матерится и кричит, что именно с этих слов начинались все самые тупые выходки Каминари, из-за которых он потом попадал в неприятности. Но голос у него такой писклявый-писклявый, что Денки только посмеивается над своей шизофренией в голове и продолжает: — Раз уж еще есть время до утра, предлагаю переждать его вместе! Я все равно не усну, а тебе, может быть, в моей компании наоборот прекрасно уснется. Что скажешь? Мидория думает всего какую-то долю секунды, а после на удивление быстро соглашается кивком. Говорит, что лучше им передвинуться в комнату Каминари и что она очень уютная (Денки готов утереть невидимую слезу — и Бакуго, и Джиро, и вообще весь остальной класс считают, что он живет на помойке). Каминари думает, что ему все равно придется переть за запасами еды и воды, если он не собирается умереть голодной обезвоженной смертью. И о том, что сильные шершавые руки Мидории слишком мягкие и нежные, чтобы так легко их отпустить. Неожиданно для него Изуку говорит: — Я хотел кое-что спросить, — теперь он смотрит не куда-то в сторону, а на сцепленные руки, и щеки его все еще красные-красные, и легкая полуулыбка на губах. — Сегодня я разговаривал с Джиро, и она сказала, что... Есть и пить больше не хочется. Дышать. Жить, собственно, тоже. Чертов телефон наконец-то гаснет. И хорошо — Каминари действительно не хочет, чтобы Мидория видел, как кровь отлила у него от лица, превратив в белое полотно. Серьезно, даже у призраков не все так плохо с кровообращением. Как могла Джиро с ним так поступить?! Да он утром же пойдет к Яойрозу и все ей расскажет о чувствах этой... этой! Если выживет, конечно. — ...что у тебя есть эксклюзивная фигурка Мируко из США! Можно посмотреть? Каминари даже в абсолютной тьме уверен, что у Мидории глаза загораются тем самым блеском безумного фаната, пока сам он все не может прийти в себя. Мируко. США. Эксклюзив. Мируко. США. Эксклюзив. Джиро сказала, что. Каминари сдавливает чужие руки так сильно, что пугает даже самого себя. А потом слова льются беспощадным потоком прямо на голову бедного Мидории — это, впрочем, нисколько не затушит его пламя. Каминари уворачивается от очередной попытки судьбы выдать его, после чего сам стреляет себе в висок. Может быть, он устал все время скрываться. Пусть Мидория его пошлет — не грубо, конечно, а так мягко, как умеет только Мидория, как будто это поможет. По крайней мере, так станет легче жить. Дышать. Есть и пить, в конце концов! Денки говорит и говорит, потому что на самом деле боится заткнуться, и слова его в ночи звучат тихой музыкой из самого сердца.