Special K

Небо сегодня — картина Пикассо в красных тонах: такое же сюрреалистическое-абстрактное и совершенно нереальное. Ямада смотрит на него, потому что не хочет видеть раздробленный мир вокруг. Откуда-то вырастает это глупое желание все небесные краски перемешать между собой, даже если в итоге получится какой-нибудь ужасный болотный цвет. Он даже поднимает вверх руку и почти касается пальцами небосвода, но их перехватывает Айзава, сжимая в своей ладони. Сегодня именно тот день впервые за семнадцать лет их знакомства, когда Хизаши не хочет видеть Шоту, но это бесполезно — «друг» навис над ним ужасающей тенью, загородив собой огненный цветок, солнце, — и уходить не собирается. И все-таки лицо этого мудака лучше, чем, опять же, то, что происходит вокруг. — Признаюсь, — тянет Ямада чуть хрипло — слова вырываются словно сами по себе без всякой привязи, не нарочно. — Тебе удалось всех наебать. Мастерски. Меня особенно. Хизаши кашляет и чувствует на языке солоноватый привкус крови, и не может не усмехнуться — слегка, уголками губ, — проведя параллель с Всемогущим, пусть он и мертв. Хотя это, наверное, не то время и место, чтобы улыбаться, но когда же еще? Все равно Хизаши умирает. Знал бы, что закончит таким образом, — не стал бы кое-как ограничивать себя во всех возможных вредных привычках. А ведь это Айзава пекся о его здоровье. Ирония, твою мать, кровавым отпечатком на лице. А Айзава, черт бы его побрал, молчит. Это напоминает старые-добрые — Хизаши болтает без умолку, Шота то ли игнорирует, то ли просто молча слушает. Правда, из-за новых всплывших фактов те времена уже не кажутся такими «старыми-добрыми». Ямада глубоко вдыхает раскаленный добела воздух, чувствуя колющую боль в груди вовсе не из-за полученных ранений, и продолжает говорить. Потому что это сильнее его. Потому что не понимает. — Я же действительно верил тебе. Всегда. Ты казался мне самым надежным человеком во всем мире. И эти дети, которых ты предал, наверняка думали так же, — Ямада правда старается не смотреть на мир вокруг, потому что от вида трупов его точно начнет тошнить, и противный ком застрянет в горле. Одно дело видеть безликие тела неизвестных, и совершенно другое, когда ты знал без пяти минут покойников еще при жизни. Будь хоть тысячу раз про — равнодушным не останешься. Где-то в груде камней за его спиной валяется та веселая девочка, за которую он искренне болел каждый год на спортивном фестивале, а чуть дальше — ее друг, пронзенный насквозь арматурой. Его очки валяются рядом в луже крови, осколки впиваются Хизаши в сознание. Дети, которых Юэй не смогла уберечь, несмотря на все свои обещания. Хизаши пытается урвать кусочек неба, чтобы сжать его в пальцах, а все равно видит перед собой это до отвращения равнодушное лицо. И не может поверить, что когда-то любил его. Что за спиной Хизаши лежит его мертвая ученица, а он все еще любит его. — Поскольку почти все они мертвы, а я до последнего видел в тебе... — вместо нужного слова раздается только скрежет зубов, — И тоже сейчас умру, то имею полное право знать: когда именно ты стал таким засранцем, Сотриголова? А может, ты всегда таким был, а мы просто не замечали? Быстро оживает воспоминание, мелькая перед глазами, как картинка в телевизоре: весна, тепло, отпечаток солнца на щеке. Ямада тогда опоздал на собрание учителей. Вошел в аудиторию — все уже сидят на своих местах. Смотрят на него. В него. Прожигают взглядом. Он стоит в глупом оцепенении, а они сидят, и они возвышаются над ним, без слов казня. Они его осуждают. Только Айзава смотрит устало и с тихим «прости» во взгляде, на губах. Черт что забывший там Тсукаучи своей холодностью может заморозить Хизаши изнутри, и ему даже причуда Тодороки не нужна для этого. В тот день Хизаши любезно сообщили, что он временно отстранен от должности учителя как главный подозреваемый в вопросе о предателе. Хорошо хоть сразу не запихнули в железобетонный ящик за неимением прямых доказательств. Ямада тогда злился, страшно злился, но его пустые эмоции только бы ухудшили положение. Все и так было хуже некуда, и радовало лишь одно — Айзава, несмотря ни на что, не отвернулся от него. Теперь ясно почему. И сейчас Хизаши в ответ раздается лишь молчание. Хизаши вдруг начинает надеяться, что разговаривает все это время со своей изощренной галлюцинацией, подкинутой саморазрушающимся подсознанием: на, мол, в последний раз полюбуйся на того, кого ты любил. Кому безоговорочно доверял. Кто тебя предал. Самое обидное, что Ямада действительно умирает: обильная кровопотеря, множественные переломы и наверняка повреждения внутренних органов (по-другому не получается объяснить кровь во рту, которой, увы, недостаточно, чтобы захлебнуться в ней). На ноги вообще лучше не смотреть, потому что их, по сути, уже нет — кости раздроблены в труху, не говоря об остальном. Если Хизаши выживет — это очень вряд ли, — то навсегда останется инвалидом похлеще первого Ингениума, перед которым еще придется нести ответ. Он больше не про. Не учитель. Он никто. И если Ингениум смог смириться со своим положением благодаря младшему брату (что же станет с Тенсеем, когда он узнает?), то Ямаде не за что цепляться. И не стоит. Он жив-то прямо сейчас только потому, что всем без исключения перед сражением с Лигой вкололи новоразработанную дрянь, от которой боли какое-то время совсем не чувствуешь, и болевой шок для Ямады все не наступает. Только лучше бы все-таки наступил, потому что так — в ясном сознании, на руинах разрушенного здания, среди трупов учеников, глядя в лицо единственного дорогого человека, который оказался совершенно не тем, кем казался, — это самая страшная из возможных пыток. Но, может быть, Хизаши уже давно умер. Может быть, есть все-таки наказание для всех грешников, и Хизаши предстоит вечность провести в этом мгновении — очень похоже на правду. Но для галлюцинации у Айзавы слишком теплые руки, и особенно это ощущается сейчас, когда ладони Ямады по температуре сравнимы с льдами Арктики. И этот Айзава, кем бы он ни был на самом деле, все-таки что-то да произносит: — Я не мог поступить иначе, — как удар в солнечное сплетение. Вот врет же и не краснеет, ублюдок. — Мы не в каком-то дурацком детективе, где я играю роль копа, а ты — подозреваемого, пытающегося надавить на жалость, чтобы зрители расплакались после титров, — практически шипит Хизаши, сам от себя не ожидая столько злости в голосе. — Так что либо рассказывай, что да как, либо убивай уже. Айзава садится прямо на холодный камень, что раньше был стеной, по-турецки, перемазывая свой костюм в свежей крови Хизаши. На черном не видно, но запах будет мерещиться вечно. Хизаши уверен, что его кровь пахнет свежей помойкой и гнилью, если судить по всему, чем он пичкал свой организм долгие-долгие годы, и Ямада тихонько злорадствует, сколько хватает душевных сил. Его призрак будет преследовать Айзаву до конца жизни — чем же не радость? — Хизаши, — хочется резко ответить, перебив, что никакой он теперь ему не Хизаши, но из горла выходит только раздраженный вздох — Ямада почти ненавидит свое тело за это, — Я не буду тебя убивать. — Значит, оставишь меня медленно умирать? Какой ты прекрасный «друг». Хизаши не может сдержать поток сарказма, прекрасно зная, что без этого он начнет кричать — это будет жалкий хриплый крик отчаяния без причуды в пустоту. Хизаши будет кричать и не сможет заткнуться, пока любезно не заткнут, закончив эту чертову муку. Для него это все уже давно выходит за рамки воспринимаемой сознанием реальности: самый близкий оказывается чертовым предателем, битва — ничья, это небо, ученики с пустыми глазами, смерть с черными волосами и старым шрамом у правого глаза. Шрам. Тот, кого Хизаши называл Шотой, получил его в битве со злодеями, защищая своих учеников, и не только его. Он уже тогда? Или после?.. Айзава же чуть не умер от рук злодеев. Хизаши тогда выслушивал прогнозы врачей и дежурил у постели, пока Шота не пришел в сознание. Ямада понимает только то, что ничего не понимает, и горько усмехается пустоте. Небу. Его пальцы ведь уже перестали держать в тисках, и Хизаши может, приложив последние усилия, попытаться коснуться красного небосвода. У Айзавы передатчик в ухе плюется хрипами и шипением змей. Ну да, Айзаву ведь неслабо приложила в голову не выдержавшая предательства и, вообще-то, не особо успешная в близком бою Немури, да так, что у Шоты, наверное, в глазах звездочки заискрились, а кровь течет до сих пор. Видимо, Каяме также удалось вывести из строя электрического жука, которого наверняка придется выдирать щипцами. Еще один повод для предсмертной радости. Айзава прикладывает ладонь к уху и будто реально надеется услышать хоть что-нибудь. А потом переводит взгляд на Хизаши. — Я все тебе объясню, но потом. Нам нужно идти. Ты не умрешь сегодня, Хизаши. Хизаши хочет воспротивиться, хочет сказать: «Иди нахуй, Айзава», — но Шота хватает его за куртку и тащит, как котенка за шкирку, и сил сопротивляться совсем нет. Ямада только смотрит, как тянется за ним кровавая линия, и надеется, что прежде чем Айзава перетащит его куда бы то ни было, он успеет сдохнуть от кровопотери, от ран, от болевого шока в конце-то концов. А небо здесь, рядом, непозволительно близко. Хизаши протягивает к нему руку, тянется-тянется, и ему удается смазать чертовы краски — они остаются на пальцах засохшей корочкой, звездами. Хизаши хрипло смеется, и красное небо льется у него изо рта, пока весь мир не поглощает тьма. Это небо падает.