Зона поражения

Они встречаются в то время, когда Рыжий – сплошной оголенный нерв, скрытая у всех на виду мина, дотронься – сдетонирует. И скажи спасибо, если просто отшвырнет ударной волной, а не разорвет на ошметки к херам. В сущности, Хэ Тянь понимает это сразу. В сущности, Хэ Тяню плевать. Он – немного адреналиновый наркоман, немного скучающий мажорчик, но по большей части просто тронутый на всю голову. Вероятно, что-то такое Рыжий о нем думает – Хэ Тянь не спорит. Ему нечем это оспаривать. Потому что для того, чтобы добровольно, с непогрешимым любопытством малолетнего долбоеба снова, и снова, и снова тыкать пальцем в мину, ожидая нового результата, нужно быть с собственной головой на ножах. Пока что Хэ Тяня просто отшвыривает. Он, кажется, жаждет, чтобы наконец подорвало. Они встречаются в то время, когда Хэ Тянь закинут в свой личный замкнутый круг, застрял в дне сурка с его однообразными серыми буднями, с однообразными ночными кошмарами, с одиночеством посреди безликой, фальшиво улыбающейся ему толпы. А Рыжий оказывается случайно замеченной тропинкой, ведущей куда-то в темноту – прочь из замкнутого круга. И Хэ Тянь не собирается упускать шанс, даже если не знает, что его ждет в этой темноте.

***

Они встречаются в то время, когда Хэ Тянь ненавидит свою квартиру. Ненавидит эти панорамные окна от пола до потолка с их охуительно красивым – охуительно бессмысленным – видом на чертово бездонное небо. Ненавидит лежать ночами в своей охуительно огромной – охуительно пустой и холодной – кровати, учась заново дышать после очередного кошмара и чувствуя, как колючие точки звезд отстраненно смотрят на него из этих окон, как вспарывают глотку, оставляя захлебываться кровью. Ненавидит эти мертвые однотонные стены с замурованным в них задушенным хриплым криком, льющимся откуда-то из-под ребер. Ненавидит полупустое пространство вокруг, голые паркетные доски, холодящие ноги, ненавидит всю эту навороченную технику, которой почти не пользуется, ненавидит то, что в этой квартире жизни еще меньше, чем в нем самом. Ненавидит, ненавидит, ненавидит… А потом порог квартиры Хэ Тяня впервые переступает Рыжий – и тут же до краев заполняет ее собой. Заполняет ее своей руганью и эмоциональностью, своими огненными волосами и мечущими молнии карими глазами, заполняет запахом вкусной домашней стряпни и запахом самого себя – что-то острое и успокаивающее, смесь из крови и свежих трав, из предгрозового воздуха и солнечного света, – заполняет звуком своих шагов и пением паркетных досок. Хэ Тянь чувствует себя идиотом, когда снимает носки и пытается ступать по следам Рыжего… …впервые пол собственной квартиры ощущается едва уловимо теплым. пиздец Рыжий заполняет пространство вокруг собой, собой, собой, и проходит каких-то полчаса – а квартира начинает дышать несвойственным ей уютом, дышать теплом и жизнью, попросту необъяснимо дышать почти так же, как начал дышать сам Тянь, когда в его жизни появился Рыжий. И это при том, что Рыжий ненавидит каждую секунду времени, которую проводит в этих стенах. Хэ Тянь не может не задуматься – если уже сейчас так хорошо… …то как бы оно ощущалось, если бы Рыжий хотел здесь быть? пиздецблядь Но потом Рыжий уходит, и квартира опять становится пустой и бездушной, Хэ Тянь сам становится пустым и бездушным; остается только холодная кровать и колючие звезды в чертовом панорамном окне, остаются кошмары, планомерно выдергивающие позвонки один за другим. Они встречаются в то время, когда Хэ Тянь ненавидит самого себя. И на минуту забывает об этом, пока раздражение и ругань Рыжего в телефонной трубке дают возможность с отчаянием утопающего, за гранью и за пределом последних использованных сил в его голос вцепиться. Тогда Хэ Тянь впервые задумывается о том, как сильно хотел бы оставить себе Рыжего.

***

Они встречаются в то время, когда у Рыжего в глазах, где-то там, плечом к плечу с огнем и озлобленностью – вековая усталость. Хэ Тянь замечает ее далеко не сразу, для этого нужно время, нужно перестать смотреть снисходительно, с высоты своего охуительного величия; нужно сбросить с себя наконец хотя бы полтонны мудачества, а это – сложно. Вжился в образ, сросся с ним, так умело научился за пафосным оскалом прятать того маленького, испуганного мальчика, которым был когда-то, что и сам почти забыл о его существовании. Почти. Всегда – только почти. Стоит впервые переступить порог дома Рыжего – и Хэ Тяня тут же сметает. Сметает теплом и уютом, которым пропитана каждая деталь и каждый угол; сметает историей, которая угадывается в истертом коврике у порога, в трещине на пузатой чашке, в книгах с потрепанными корешками, которыми забиты полки. В этом месте столько жизни, что не привыкший к такому Хэ Тянь чувствует себя пришибленным, и немного умершим, и много – возрожденным. В этом месте – концентрат того, что называют «домом», того, что у Хэ Тяня если и было, то в слишком детстве, уже не вспомнить. Концентрат того, что он смог почувствовать отдаленно, ощутить призрачной тенью, когда Рыжий был у него – и что Рыжий унес с собой, когда ушел. Теперь Хэ Тянь понимает, куда унес. Понимает, откуда в нем это, понимает, что не показалось, что это не плод воображения, что Рыжий – он же на самом деле не злость и ярость, и желание кому-нибудь уебать. Рыжий – он все вот это тепло и весь этот уют, которые тщательно спрятаны за бетонными стенами, за всеми шипами, которые были отращены в попытке защититься от мира, раз за разом херачившего со всей мощи битой по хребту. В попытке научиться бить первым. Хэ Тяню все это защитное дерьмо знакомо. Хэ Тянь сам со всех сторон оброс такими же стенами. Одно существенное отличие. У Рыжего за стенами – что-то чистое, светлое, яркое, что-то, способное растопить вековые льды Арктики. У Тяня же за стенами, кажется, ничего не осталось. Мама Рыжего улыбается ему немного напряженно, но искренне и открыто, она так чисто и ярко радуется тому, что у ее сына есть друг; а все, о чем Хэ Тянь может думать – как хорошо, что у Рыжего есть хоть кто-то, кому на него не плевать. Потому что у самого Хэ Тяня таких людей нет. И не то чтобы он их заслуживает. А потом появляется Рыжий, и Хэ Тянь смотрит на него, по-настоящему смотрит, и видит, как вместе со злостью в карих глазах вспыхивает усталость, вспыхивает вот это «как ты заебал», и «у меня на тебя сил нет», и «господиблядь ты ж добьешь меня, сволочь», и «может быть и лучше, если добьешь». У чувства вины привкус горечи. Но тут же Рыжий переводит взгляд на свою маму … Они встречаются в то время, когда у Рыжего в глазах – тепло-тепло-тепло, в котором так легко растворяются огонь, озлобленность и усталость, когда рядом его мама. А потом они стоят втроем у входной двери, и пока мама Рыжего смеется в ответ на какую-то шутку, уткнувшись лицом в ладонь – Хэ Тянь успевает перехватить направленный на него взгляд Рыжего прежде, чем искра тепла в нем сгорает в ярости. Хэ Тянь – в зоне поражения гаснущей ярости. Хэ Тянь – в зоне поражения зарождающегося тепла. Тропинка, которую он считал погруженной в темноту, оказывается освящена самым ярким светом. Он вляпался в Рыжего. И это лучшее, что с ним случилось в жизни. Тогда Хэ Тянь впервые задумывается о том, как сильно хотел бы оставить себя Рыжему. …если тот когда-нибудь этого захочет. Если он сам когда-нибудь это заслужит.

***

Однажды он проснется посреди ночи в своей охуительно огромной – охуительно теплой – кровати. Взгляд тут же наткнется на панорамные окна, из которых открывается охуительно красивый – охуительно полный смысла – вид на бездонное небо. У него в руках будет солнце, прижатое к его груди крепкой, сильной спиной. Прикрыв глаза, он зароется носом в огненные волосы и полной грудью вдохнет запах – что-то абсолютное, успокаивающее, смесь из свежих трав, солнечного света и его личного счастья. Они встречаются в то время, когда сильнее всего друг в друге нуждаются. Когда могут друг друга спасти – когда могут друг другом спастись. Коротко улыбнувшись, Хэ Тянь прижмется крепче к спине Мо Гуань Шаня и заснет в квартире, которую окажется так легко называть «дом», когда рядом будет тот, кто способен ее домом сделать. Кто, на самом деле, сам станет его домом.