Сказки Браервудского леса

      Гулко стукнула тяжелая дверь за спиной. Я, вздохнув полной грудью, вытер кинжал о широкий рукав новой белоснежной рубашки и пошел прочь по длинным запутанным коридорам собственного подземелья. А она осталась там, внутри. Забилась в самый дальний угол и лежит там на боку, скрюченная в позу эмбриона, почти бездыханная. На сегодня от нее нет толку — надо дать красавице передышку. Я же не хочу ее убить? По крайней мере, так скоро.       Шаги гулко отдаются внутри каменного мешка, а она все не выходит у меня из головы. Ее безмолвие, так сильно бьющее по нервам, сменяющееся сначала непроизвольным возгласом, а потом и криком, все еще звучат в голове, услаждая слух лучше самой прекрасной музыки, а ноздри, кажется, до сих пор ощущают запах ее кожи. Тот неуловимый аромат, что есть у каждого человека, но почувствовать который могут лишь те, чьи чувства обострены до предела. Чьи нервы оголены, как неисправная проводка. Такие, как я.       Кажется, друзья называли ее Мэдисон. О, я искал такую почти сотню лет… Милая, во всех смыслах невинная, зажатая. За резкими словами и показной храбростью прячет глубинные страхи и прежде всего — страх быть брошенной, отверженной. Такие за каждого человека цепляются, как утопающий за соломинку. Но в то же время эта ведьма невероятно сильна, настолько, что сама не осознаёт своей силы. И сила эта, как вода из источника, подпитывает девушку, кажется, постоянно. Когда другие опускали руки и смирялись, или же просто сходили с ума, в прямом смысле превращаясь в живые игрушки, неспособные мыслить, а лишь тупо реагировали на раздражители, она продолжает бороться. Это злит и раззадоривает одновременно. Все мое существо жаждет того момента, когда удастся, наконец, сломать очередную игрушку, но вместе с тем хочется оттянуть этот момент, продлить удовольствие.       За этими мыслями дохожу до комнаты и с размаху кидаюсь на кровать. Что ни говори, а эти игры отбирают силы и у меня. Дарят энергию жизни, но выматывают тело. Закрываю глаза, а предо мной снова ее лицо. Милое такое почти детское личико, не в пример расфуфыренным манерным барышням, что томились у меня в застенках ранее. И глаза. Обычные. Карие глаза. Не небесная синева, ни глубина моря, ни зелень луга — все эти эпитеты остались в прошлом, у кукол, которые так легко ломались. У этой же все заурядно и просто, но в самом взгляде можно утонуть, когда она смотрит с ненавистью и вызовом, готовая сдержать очередной удар. Другие, к слову, тоже пытались, но тогда я лишь криво усмехался: «Что шавке лаять на слона?». Но эта красавица — не шавка. Ей веришь. Пожалуй, встреться мы в честном и равном бою, она бы могла победить. Да она и так побеждает меня каждый день. Там, где другие визжат — молчит; где молят о пощаде — морщится от боли, а где умирают — живет, тихонько всхлипнув. А ведь против моего кинжала еще никто не устоял: он не наносит ран — он пробуждает воспоминания о старых. От ушибленной коленки в далеком детстве до серьезных травм, полученных в бою. Они, конечно же, нереальны, но боль накладывается одна на другую, захлестывает, душит… А ведь девчонка — воин, и травм было немало.       «Черт! Хватит!» — она стала для меня наркотиком с той самой первой встречи. Сквозь огонь и дым, сквозь крики и слезы женщин, детей, сквозь панику и страх выводила она жителей из горящей деревни в мир, где я теряю власть. Где магии осталось ни на грош, где жертв полно, но все они доступны; в мир, который кто-то называет «реальный». В ее глазах тогда плясал испуг. Невольный инстинктивный страх, должно быть, подсказывал бежать, но раз за разом тонула она в глуби удушливого дыма, наравне с двумя парнями, которые, кажется, не понимали, что тут делают. Я не нападал тогда — я лишь смотрел и выбирал. Ее глаза… Ее глаза мне не дают покоя… Ее запах, запах страха, который пытаются спрятать — наркотик. Долгожданная игрушка в многослойной обертке, которую не так сложно разорвать.       «Спи, красавица, набирайся сил, а завтра… Я продолжу разрывать обертку».       Да. Именно это я и чувствую, когда кидаю ей в лицо очередную колкость. Каждый ее крик или даже резкий вздох — подтверждение боли — это как треск красивой оберточной бумаги для нетерпеливого мальчишки рождественским утром. Хочется разорвать ее быстро, немедленно, чтобы добраться до вожделенного содержимого, но… Бумага ведь тоже очень красивая. Так и представляешь, как чьи-то заботливые руки бережно оборачивали ею невзрачную коробку, перевязывали лентой и посыпали блестками.       Так родители, наверное, бережно и нежно воспитывали свою дочку; так, наверное, оберегала ее сестра, которую нет да нет она зовет меж явью и кошмаром. Вкладывали в свой дар небес всю любовь и ласку, на которую были способны. И им явно не хотелось, чтобы этот подарок распотрошил какой-то шкодливый мальчишка, даже не оценив их стараний в своем буйном желании докопаться до сути. Как подумаю, иногда становится стыдно… как тому мальчишке, и я замираю, любуясь блестящими обрывками: любуясь истерзанной девушкой с непонятной, не пойми откуда взявшейся нежностью, но потом вновь вспоминаю о цели и начинаю рвать. Наношу удар за ударом, сопровождая это псевдоласковыми речами. Я же все-таки хочу казаться «хорошим мальчиком»?       Впрочем, мы отвлеклись на эпитеты. Я давно не шкодливый мальчишка, да и внутри блестящей, сделанной с любовью упаковки, может оказаться совсем не то, что ты ждешь. И этого я боюсь больше всего. Ведь что я хочу открыть этими пытками? Боль и страхи, желание забыть то, что забыть невозможно, тем самым ярче воскрешая в памяти. Чтобы я жил. Чтобы выбрался из этой пустоты, лишь кажущейся реальной, а на самом деле всего лишь лоскутов воспоминаний разных людей. Но если под оберткой окажется сила, я исчезну, исчезну навсегда.       Я все глубже проваливаюсь в ничто, называемое сном. Да, милый друг, спасай ее: так лучше — позволяю. Ведь если сила, что питает ее изнутри, вдруг вырвется, меня не станет.