Лето девяносто девятого

Позже Рита Скиттер напишет, что это была дуэль. На почве непоправимых разногласий. Напишет что-то про Круцио, про свист палочек в воздухе, громогласные обвинения и сломанные носы. Хотя, нужно отдать ей должное, Аберфорт действительно сломал ему нос. Через несколько дней на похоронах. Палочка Геллерта наверняка просвистела, когда он выкрикнул Круцио. Аберфорт, без сомнений, много в чём его обвинил. И смешно же, право слово: они говорили об арифмантике. Не о внешней политике маггловского министра, не о внутренней — их собственного. Геллерт не порывался переписывать маггловскую конституцию и баллотироваться в министры, ни разу за вечер не вспомнил о Дарах. Они ели батильдин пирог с индейкой и пили клюквенный морс. Как тогда, в самый первый раз, но без воткнутых в столешницу ножей. Ариана напевала «Лондонский мост падает», задаривая Геллерта самодельными браслетами, Аберфорт закатывал глаза, после очередного удачного паса вставляя свои пять копеек: — Вас рассмешила теорема Венлок? …И ничто не предвещало беды. А потом Геллерт безропотно принял очередной самодельный браслет, и Аберфорт как будто бы вскользь отметил, что он мог бы на неё и посмотреть. Бессмысленное, в общем-то, замечание, Гриндевальд и на нормальных-то через трёх смотрел, и вовсе не каждому стремился пояснить, почему конкретно, но тут решил внести ясность. Лучше бы он молчал. Лучше бы все они молчали и никогда не встречались, потому что сам Альбус запомнил только две вещи: как сам встал перед братом, защищая его от Гриндевальда, а ещё, особенно чётко, как между ним и Геллертом оказалась умница Ариана. К нему лицом. С необычайно ясными, неожиданно живыми глазами, как будто бы правда понимала, что сейчас происходит, и что произойдёт через одну проклятую долю секунды. Именно такой она позже снилась ему в кошмарах. Именно такой — изломанный абрис за мгновение до того, как он, забыв о данной клятве, поднял палочку. Простой Экспеллиармус, но с интонацией, вероятно, было что-то не так. Геллерт позади упавшей навзничь Арианы выглядел так, словно вот-вот ляжет следом. Аберфорт, рухнувший перед сестрой на колени, что-то кричал. Альбусу казалось, что ещё можно что-то исправить. Что Ариана просто без чувств, что вот сейчас Аберфорт перестанет, наконец, орать, а Геллерт придёт в себя и скажет… Геллерт аппарировал. Не из дома в дом, а из дома — сразу на вокзал, как рассказала Батильда пару лет спустя. Он не пришёл на похороны, не написал. Альбус не ждал. Гроб Арианы Дамблдор был открыт.

* * *

— Милый, ты совсем не ешь. В последний день августа в Париже было уже не жарко, а солнце по большей части пряталось за чёрно-серыми злыми тучами. Серый сверху, снизу и посередине, город напоминал Альбусу Лондон и понравился сразу, стоило только сойти с поезда на перрон. Местные видели в нём пришельца, но в гладкой, почти академически правильной речи не слышали ни намёка на акцент — терялись по началу, но очень скоро оставили попытки подловить его на неграмотности. Парочка особенно сердобольных мамаш по соседству даже пыталась пристроить ему в ученицы своих только-только созревших для выданья дочерей, и хотя такая прямолинейность претила Альбусу на инстинктивном уровне, от бесхитростного кокетства юных парижанок на душе делалось легче. Пернелла корила его за нечестную игру, а Николас с ностальгией посмеивался, на потеху жене вспоминая свои молодые годы. Прошли они, впрочем, устрашающе давно: сейчас Фламель выглядел так, словно уже умер, но почему-то продолжал жить. Объяснение этому было более чем очевидное, и, хотя сам факт удачного создания философского камня Альбуса впечатлял, мысль об усовершенствовании не оставляла его всё то время, что он жил у Фламелей дома. — Простите, Пернелла, задумался, — тут же очаровательно улыбнулся он и покорно откусил щедро намазанную маслом булку. — Мы говорили о реверсивных… — Да Мерлина ради, Альбус! — всплеснула худыми руками Пернелла. — Поешь спокойно, не убегут твои книжки, — как будто бы в подтверждение своих слов пододвинула к нему клубничный джем и в поисках поддержки повернулась к мужу. — Что сделалось с молодёжью, Николя? В них совсем пропала тяга к авантюризму! — Да будет тебе, родная, не цепляйся к мальчику, — вступился Фламель, перелистывая хрупкую страницу очередного фолианта. — Спешу тебе напомнить, я сам предпочитал легкомысленным развлечениям библиотеку. — И был ужасным занудой! — И где мы с тобой сейчас? — выгнул бровь Николас, и Альбус невольно улыбнулся. Подобные перепалки за столом были в порядке вещей. Фламели не уставали спорить, словно за пять с половиной столетий вместе не выучили каждый спор наизусть, а цвет занавесок в гостиной по-прежнему имел значение. Трудно было сказать, что из этого — всего лишь представление для нового зрителя, а что — импровизация. Да даже играй они на публику, спектакль как минимум заслуживал аплодисментов: несмотря на дряхлость тел, искрящаяся жажда в глазах окупала и мелкий тремор в тощих пальцах, и белые, как скатерть, головы. — Более чем уверена, Альбус добьётся необычайных успехов, — сухо проворчала Пернелла. — Но у тебя, так на минуточку, была я — доверительно склонилась к нему и почти прошептала: — Одному, юноша, тяжко. Клубничный джем, который ещё вчера показался самым лучшим клубничным джемом на планете, потерял всякий вкус. Натянуто улыбнувшись в ответ на намёк, Дамблдор отвёл глаза в сторону и тут же напоролся на проницательный взгляд Николаса. Тот смотрел внимательно и как будто бы с заведомым знанием, совершенно невыносимо, но… — Любовь моя, Альбус слишком молод для постоянства и слишком умён для бездуховных утех, — сказал он вдруг и весело ему подмигнул. — Что до реверсивных логарифмов… Пернелла закатила глаза, а Альбус с облегчением выдохнул. В середине октября Фламели заметят то и дело летающих к нему птиц. Ещё через месяц Пернелла всё же спросит, кто так жаждет его внимания, и почему с каждым последующим пергаментом Альбус мрачнеет всё больше. Едва ли Дамблдор найдётся с ответом. В начале декабря к Фламелям приедут их дальние родственники. Настолько дальние, что Альбус убьёт почти полчаса, разыскивая их на семейном древе. Окажется, что Ален Лерой и Габриэль Дюпон на английском совсем не говорят, но едва ли Дамблдор обратит на это внимание: будет слишком занят ночными прогулками по Парижу и пыльными бутылками вина у Николаса в погребе. С каждым днём Париж будет нравится ему всё больше и больше, и в одном из писем Геллерт так и напишет: «Париж тебе наверняка пришёлся по вкусу». В другом: «Кого из них ты имеешь в своей постели?» В следующем: «Браво, Ал. Обоих». Ну а в первый день сентября Альбус получил первое письмо. Его он сжёг не читая.