Лето девяносто девятого

— «Напрасный труд, ты их не убедишь, твои слова — глас вопиющего в пустыне». — Геллерт подул на влажную кожу, растревожив целый табун щекотных мурашек, и мягко коснулся губами острого плеча. — Один из древнееврейских пророков взывал из пустыни к израильтянам приготовить путь богу: проложить в пустыне дороги, сделать так, чтобы горы понизились, долы наполнились, а кривизна и неровности выпрямились. Но, как это часто случается с пророками-самовыдвиженцами, призывы отшельника остались «гласом вопиющего в пустыне» — не были услышаны. — Альбус дёрнулся, стоило прохладным пальцам коснуться рёбер, и Геллерт, шало улыбаясь, прошептал: — Народ не захотел служить своему свирепому и жестокому богу. — С чего бы это. — Вот и я в толк не возьму. Они лежали на разворошённых простынях у Геллерта в комнате. Из распахнутого настежь окна дул ещё пока прохладный с ночи воздух, а чуть дальше, у горизонта, занимался рассвет. Высыпавшие на плечах и груди Дамблдора веснушки чуть оттеняли белую, как постельное белье, кожу, и несколько минут назад Гриндевальд развлекал себя бестолковым счётом, рисуя языком и губами карту звездного неба у Альбуса на груди. Ещё за полчаса до выгибался под ним, хватаясь руками за медную спинку кровати, и бесстыже раздвигал ноги. Открывался до одури искренне, весь: и душой, и телом, и беззащитным как у младенца разумом, и шептал — какую-то до смешного очевидную истину: — Ты… Во мне. Теперь лежал, расхристанный, нашёптывая один библейский сюжет за другим, и бездумно целовал — то веснушчатое плечо, то мерно вздымающуюся грудь. Липнул обнажённой кожей к коже, и было нечто особенное, сокровенное в том, что он ни капли не стеснялся их откровенной позы. — Не верю в пророчества, — невпопад заметил Альбус. Положил ладонь на худую коленку и, ласково проведя по бедру, негромко спросил: — Ты в порядке? — Спросишь ещё раз, и я заставлю тебя взять меня снова, — для убедительности подвинулся ближе, прижался опавшей плотью и жарко выдохнул в шею. — И снова. А потом ещё раз, до тех пор, пока… — Мерлин, Гел, заткнись, — рассмеялся Дамблдор и, не слишком хорошо прицелившись, поцеловал его в висок. — Отчего же, ему, судя по всему, идея нравится… На сей раз Альбус прорычал «Геллерт» прямо тому в губы, и сразу же о своей поспешности пожалел: Гриндевальд прижался ещё ближе, удобно устроив голову в изгибе дамблдорова локтя и впечатался в него всем телом, как подходящая по форме часть мозаики. Должно было быть жарко и неудобно, но стоило Альбусу подтянуться чуть повыше на пуховых подушках, и разморённое теплом и лаской тело совсем расслабилось. Тяжёлые часы на старом дубовом комоде оглушительно громко тикали, лишь на пару секунд отставая от сердца Геллерта. Совсем немного клонило в сон, но мир за окном про себя забыть не давал: через пару часов вернётся Батильда, а Аберфорт начнёт собираться на работу. Едва ли первая обрадуется, застав их голыми в одной постели, а за вторым не заржавеет в порыве глубочайшего раздражения прийти за Альбусом прямо сюда. Геллерта мысль о постельной драме предсказуемо воодушевляла, Дамблдор предпочёл бы обойтись без скандалов. Установившийся между ним и Аберфортом хрупкий мир радовал его чуть больше, чем он сам от себя ожидал, и хотя Гриндевальд его чаяний не разделял, забрезжившая в конце тоннеля надежда на всеобщее благополучие помогла веселее вставать по утрам. «Нелогично», — заявил за одним из завтраков Гриндевальд и продолжил аппетитно хрустеть тостом. Через пару минут после до крови прикусывал костяшки пальцев, стараясь не слишком громко стонать у Батильды в кладовке, и с тех пор Альбус едва боролся с краской на щеках, рассказывая Бэгшот, как благотворно влияет воздух у озера на ясность ума. Как бы он оправдался в этот раз, Дамблдор не представлял. Потому поспешно засобирался вытолкать их обоих из кровати, но Геллерт вдруг необычно растерянно спросил: — Совсем не веришь в пророчества? — Не в дар как таковой, — пытливо заглянув Гриндевальду в глаза и решив, что ещё пятнадцать минут у них есть, ответил Дамблдор. — В его практическое применение. — Моя бабка была прорицательницей, — отведя взгляд, сообщил Геллерт. — Достаточно известной: треть пророчеств в австрийском Министерстве произнесены ею. Она на этом неплохо зарабатывала. Постоянно вспоминала прапрабабку, и не забывала при этом посетовать, что её собственная мать, несмотря на очевидную одарённость рода, талант не унаследовала. Вообрази себе семейные ужины, — со смешком закончил он. Альбус в ответ неуверенно улыбнулся и, с некоторым недоумением обнаружив, что практически ничего не знает ни про семью Геллерта, ни про его жизнь до этого лета, спросил: — А твоя мама? — Батильда считает, что дочерью Лукреция поплатилась за злословие, — хмуро отозвался Геллерт. — Мама даже интереса не проявляла, но когда у неё родился сын, Лукреция настояла на том, чтобы фамилию рода унаследовал я. — И ты… — А почему не веришь? — перебил его Гриндевальд, и чуть отстранившись, подпёр лохматую голову ладонью. — Именно вера в пророчества претворяет их в жизнь, — пожал плечами Альбус. Геллерт удивлённо и как будто бы с опаской вскинулся, но ничего не сказал, и Дамблдор пояснил: — Навряд ли Ричард Крокфорд пошёл бы войной на Малоуна, не явись ему во сне гибель всей семьи. Эдвин Юзби не помчался бы на другой конец света, а Эбенезер Грир не ушла бы от собственной матери. Пророчество исполняется тогда, когда в него верят. И всеми силами стараются избежать. Светлые глаза Гриндевальда бестолково шарили по лицу Альбуса, и тот, не на шутку испугавшись цветущей на дне серебристой радужки паники, крепче прижал его к себе. — Гел, ты чего? В голову пришла нелепая идея извиниться: ужас в глазах Геллерта был необычен сам по себе, а тем более вот такой, на пустом месте. Вывод напрашивался очевидный, не зря же он заговорил о пророчествах, но за два месяца тот ни разу не упомянул ни бабкиных, ни, получается, своих видений. Разумеется, это не совсем то, с чего принято начинать знакомство, но Мерлин! Они делили постель. Должно быть, негодование тенью отразилось у Альбуса на лице — Гриндевальд крупно вздрогнул, зашарил ногами в попытке выпутаться из хлопковых простыней и, хитро извернувшись, сел к Дамблдору лицом. — Мне приснился сон про нас с тобой. В одном из последних своих писем Геллерт расскажет, что сон этот приснился ему за год до их встречи. Что он отменил свою поездку в Америку и вместо этого уведомил двоюродную бабушку, что летом собирается её навестить. Как выяснится позже, до этого лета Геллерт виделся с ней лишь однажды и в действительности к Англии особенного любопытства не питал. Но во сне он видел юного британца, надгробную плиту с именем Игнотуса Певерелла и не похожий ни на одну из известных ему рун знак. Он видел… Он видел так много счастья, и любви, и боли. Океаны горячечной страсти и отравляющего душу желания. Он испугался, конечно. Но решил, что сможет всё изменить. «Именно вера в пророчества претворяет их в жизнь. Так ты тогда, кажется, сказал, Ал. Какой же ты всё-таки умный ублюдок. Всегда таким был». Это он напишет много позже. Тем утром они, испуганные и растерянные, и безумно злые любили друг друга снова и снова, пока Батильда внизу не хлопнула дверью. Вечером того же дня Альбус, ведомый дурацким желанием успокоить Геллерта и насолить судьбе, предложил поклясться. Он никогда ещё так не ошибался.