того, чтобы умереть
18 ноября 2018 г., 22:47
Примечания:
Предупреждение: попытка суицида, смерть одного из персонажей.
Никто мне не сказал, что я пропал, Что видели меня вчера у моря. Два рыбака в остроконечных шапках Нашли меня лежащим на песке. И я им пел, простужено и зябко, на забытом языке. Никто мне не сказал, что я пропал... Пропал. Леонид Фёдоров
POV Алоис — В связи с подачей ходатайства о привлечении третьего лица, судебное заседание переносится. О сроках проведения заседания участники будут уведомлены заранее, — удар судейского молотка раздробил мою никчёмную жизнь на два отрезка жизни. Шесть лет назад я думал так же. Теперь я думаю, что самый главный молот, который ожидает каждого — это тот, что обрывает жизнь. Нет никакого деления, потому что в жизни постоянно происходит всякий пиздец. Меня подняли двое охранников и повели к выходу из зала суда. Ноги волочились по полу. По-другому и быть не могло, предварительное заключение, длящееся больше года, окончилось сегодня ночью, когда один сердобольный охранник, отбил мне щиколотки. Знаете, что он говорил, когда делал это? Думаете, он говорил мне, чтобы я сдох? Что он ненавидит меня за смерть девяти мальчиков? О нет, ничего подобного. Вы плохо знаете людей, если думаете, будто они мстят за чужих убиенных детей. Конечно, самосуд вещь не новая, но он требует масштаба. Только толпа может учинить самосуд. Мистеру Фоули нужно было не это. Фоули — этот слабый инфантильный дурак, худой как щепка, вечно ходящий в одной рубашке, висящих непомерно широких брюках, кои он затягивал ремнём так, что они пузырились. В общем, этот в высшей степени скучный и заурядный человечишка зашёл в камеру, достал дубинку и отлупил меня по лодыжкам, потом он расстегнул брюки, вытащил свой крючковатый член и кончил на них, попеременно всхлипывая и вытирая слёзы, градом текущие из его глаз. Псих. Его отклонение я назвал Pes pathologia hysteria, в переводе означает Патология ножной истерии. Клод бы мной гордился. Он всегда говорил, что у меня потрясающие способности к психоанализу. В зале кто-то кричал. Марджери Томпсон — та сука, потерявшая своего Билли. И ещё двое, это, кажется, мать и отчим Луки. Рады? Нет, испуганные какие-то. А на лице этой суки даже торжества нет, дерёт глотку почём зря, говорит я ненормальный. А она нормальная? Вот нормальная? Требует смертной казни. Мадам, а вас не смущает, что в нашей старой доброй Англии её отменили в прошлом веке? Нет? Ну ладно. Кровожадная мамаша, впрочем, моя была такой же. — Сожри кусок дерьма, Марджери! — крикнул я ей напоследок. Это чтобы она не сомневалась, что победил я, а не она. Возможно, я единственный раз в своей жизни победил. Победил даже того, из-за кого я, в конце концов, возможно, буду должен провести всю свою жизнь в тюрьме. Он, кстати, мёртв. Можно ли в таком случае говорить о госпоже Виктории? Большинство людей считает, что смерть страшнее любой жизни. Марджери вот считает. А я… Я думаю, что умирает только то, что звалось нами, а то, что притворялось нами, его убить нельзя, поэтому и сокрушаться о собственной смерти не собираюсь. Но если бы мне светила смерть… Нет. Участь, которая меня ждёт намного страшнее какой-то там смерти. Вечность в тюрьме. Вечность! Для человека, чья жизнь составляет лишь отрезок между рождением и смертью, тюремное заключение до этого самого пункта «Б» и станет вечностью. Моя мать часто отправляла посылки отцу в тюрьму. И всегда говорила: «Отправлю его с оказией». Я долго не мог понять, что это за оказия такая: куда она кладётся и что делает, пока не узнал, что оказия означает: «удобный случай». Забавно, а в школе, где я появлялся крайне редко, оказией назвали то, что мальчик из параллельного класса обосрался, когда над ним издевалась учительница. От страха и расслабился. Эту оказию обсуждали ещё около года. Из слов матери получалось, что Стэнли обосрался, словив удобный случай. А что насчёт меня? Когда-то я словил свой удобный случай и повстречался с моим дорогим дядюшкой Кэрролллом. Я называю его так, потому что ублюдок, похитивший меня и державший в неволе на протяжении более чем шести лет, был сказочником. Сказочник для маленьких глупых детишек, обиженных на родителей или ненужных им или просто маленьких капризных ублюдков, не знающих, как им в жизни повезло. Настоящее имя Кэрроллла вам всё равно ничего не даст, но, для достоверности истории, я назову его. Клод Фаустус был замкнутым, нервным мужчиной, моющим руки по четыре раза за один заход, не терпящим беспорядка и неповиновения. А за неповиновение и беспорядок он мог отлупить вас так, что в комнате опять будет грязно. Кому приходилось убирать это? Опять вам, если вы конечно, не сдохли. Тогда участь уборки вас обходила стороной. Я ненавидел всех этих маменькиных сынков, которых он приводил одно время, съехав на теме мальчиков из хора, все они были порядочными засранцами и хлюпиками, дохнувшими с первого удара. А убирал опять я. Из всех подопечных Фаустуса выжил только я и ещё один мальчик, которому просто повезло оказаться последней жертвой. И теперь этот счастливый маленький гондон наверняка сидел в своей комнате, чьи стены украшали постеры супергероев, укутанный пледом, с чашкой какао, в компании матери, беспрестанно кудахчущей над ним. Даже если бы меня спасли шесть лет назад, я бы всё равно никому не был нужен. Я слышал, что мои родители умерли: отец в тюрьме, а мать сгорела, заснув с сигаретой. Выгорела вся их замшелая квартирка в неблагополучном районе. На самом деле я отличался от других мальчиков, потому что, во-первых, был самым младшим, после меня Кэрроллл никогда не брал детей младше десяти лет, а во-вторых, я был счастлив, когда меня забрали и не изменил своего мнения, когда понял, куда попал. А попал я на матрас, в подвал, где и прожил первый год. Я видел на нём множество уродливых и кровавых сцен, в одной, уже значительно позже, я участвовал сам. Не могу сказать, что по вине Кэрроллла. Нет. Просто к моменту, когда я попал в руки своего дорогого сказочника, в моих мозгах не было отсека, который бы отвечал за элементарные нормы нравственности. Намного позже происходящее в подвале касалось меня меньше, потому что Фаустус вдруг обнаружил, что всецело доверяет мне. Он переселил меня на второй этаж небольшой комнаты с заколоченным слуховым окном и тремя замками на двери. Там я проводил всё своё время. Может показаться, что мне там было скучно. Отнюдь нет. Кэрроллл занимался моим образованием, он каждый день заставлял меня читать по главе из старой потрёпанной библии, некогда принадлежащей миссис Фаустус, судя по потрёпанности, даже не матери Клода, а его бабке. Потом к этому дерьмовому чтиву добавилась английская литература, история, английский язык. Настоящим кошмаром для меня стала математика. Учитывая, что до встречи с Кэрролллом я был не самым успевающим учеником, если не сказать хуже, уроки эти мне давались с трудом. И наказывали меня отнюдь не низкими оценками, нет. Клод отвешивал мне короткие больные оплеухи и говорил при этом: — Тупой ублюдок! Иногда Кэрроллл выпускал меня, чтобы я мог убрать подвал. Тогда я ожесточённо драил пол, отмывая его от жирной крови, а потом тёр себя. Если и первое и второе мне удавалось сделать хорошо, тогда мой добрый сказочник клал свою увесистую руку мне на голову и говорил: — Молодец. Чем ещё я занимался в своей комнате? Трахался. Я сосал, глотал елду, давал в задницу. И вообще, позволял Кэрролллу всё, чего он от меня хотел, потому что в какой-то степени, если и не был очарован им; потому что нельзя быть очарованным тем, кто тебя постоянно избивает и трахает; то любил его, как жестокого, но заботливого родственника, от которого мне всё равно некуда было деться, и кроме которого у меня больше никого не было. Я всё-таки не рассказал, почему такого, кажется, немногословного человека, называю сказочником. А между тем всё довольно просто. Клод Фаустус имя не очень известное, а вот Роберт Джей Симс, вы наверняка могли видеть эти красочные книги для детей. Клод при всей своей ненависти к детям (а мне кажется, что он испытывал к нам именно такие чувства и всячески пытался переделать нас) писал потрясающие детские истории, добрые, проникновенные, от которых текли слёзы. Сейчас мне кажется, что Роберт Джей Симс сам в душе был ребёнком. Он приходил ко мне перед сном и читал свои сказки. И если я всё-таки не любил Клода, то только потому, что не умею любить в принципе, но его сказки я любил и люблю до сих пор. У меня в камере есть две его книжки: затёртые, задроченные. В самом прямом смысле. У меня стоит на каждую сказку, написанную Робертом Джеем Симсом, потому что чтение на ночь со временем трансформировалось в устное переложение с последующим проникновением в мою задницу. Особенно меня тревожила сказка о пауке, поймавшем бабочку и заточившем в темнице. Он хотел съесть её сразу, но бабочка показалась ему такой красивой, что он решил оставить её до лучших времён. Паук оттягивал и оттягивал момент, пока бабочка совсем не ослабла. Пыльца с её крыльев осыпалась, и стала она похожа не на бабочку, а на обычное заурядное насекомое. Серые почти прозрачные крылья стали ломкими. Паутина, державшая когда-то роскошное насекомое, теперь удерживала в своих объятиях жалкое подобие былой красоты. А потом хрупкое тельце и вовсе выпало из ловушки, напоминая сухой скрученный лист. Тогда бабочка с трудом добралась до окна и выпорхнула из него, в последний раз расправляя обломанные серые крылья и летя вниз — в пропасть, навстречу своей смерти. Мне всегда казалось, что я и есть та самая бабочка, заточённая в темнице, только я не нашёл в себе сил улететь от своего паука. Пусть и навстречу смерти. И хотя со временем я также потускнел и превратился в нечто заурядное и жалкое, неинтересное даже прожорливому пауку, я так и не сбежал. А мой дорогой сказочник трахал меня, намотав мои волосы на кулак и шептал мне о том, как сильно паук хотел сожрать эту чёртову бабочку и не смел этого сделать, не смел уничтожить её. Поэтому он оставил её, и когда бабочка перестала внушать ему страх, который может быть внушён только очень красивым существом очень уродливому и жестокому, он потерял к ней всякий интерес. Он потерял ко мне интерес точно так же, как этот паук к некогда красивой бабочке. А бабочка, как вы помните из истории, в конце концов, погибла. Но от того ли, что выбрала свободу смерти? О нет, история учит другому. На самом деле бабочка выбрала свободу от отчаяния. Восхищение и страх, внушаемые пауку, стали обоюдным чувством. Ведь пока тебя любят, понуждая принимать эту любовь насильно, ты привыкаешь к ней, ты начинаешь наслаждаться ей и уже не мыслишь жизни без одержимого влюблённого. Мог ли я испытывать сочувствие ко всем тем ублюдкам, которых он заводил после меня и убивал? Нет. Я не испытывал к ним ничего, кроме ненависти и жгучей ревности. Я не помогал ему в его расправах только потому, что в помощи он не нуждался. Это был его личный акт любви, в который он меня не пускал. И потому всё, что я делал — это вытирал пятна крови и ждал его вечерами в своей комнате, а он не приходил. Эгоистичный ублюдок. Однажды я сделал кое-что, за что он избил меня до полусмерти. Я почти отнял у него его драгоценного мальчика — Билли. Фаустус доверял мне настолько, что почти перестал закрывать меня. А я, воспользовавшись, случаем, спустился к его новой игрушке и вскрыл её, желая посмотреть, как она устроена. Что в ней было такого особенного, чего не доставало мне? Открылось мне страшное. В этом мальчике не было ничего. Просто кусок мяса, стонущий, умирающий, бесполезный. Мы с Билли просто попались ему на глаза, и он решил сделать нас особенными. Клод спас мелкого ублюдка только за тем, чтобы убить его чуть позже самому. Фаустусу даже понравилось заботиться о мальчике. Когда Билли расслабился, будучи уверенный в том, что Клод его спаситель, долбанный выродок показал всё, на что был способен. Ирония состояла не только в том, что я не стал убийцей малолетнего ублюдка из-за маньяка, а ещё и в том, что Билли бы умер безболезненно, если бы Клод дал ему тогда сдохнуть. Такая она, вселенская справедливость. Последним особенным мальчиком стал Лука Анафелоуз. Он, кстати, выжил, и во многом благодаря ему поймали нашу парочку маньяков. Точнее меня, Фаустусу повезло сдохнуть. Он умер, захлебнувшись собственной кровью, всего за пару часов до ареста. Жаль копов, они надеялись накрыть маньяка, поймать убийцу терроризировавшего на протяжении нескольких лет всю Великобританию, а что они нашли? Мёртвого писателя, последнюю жертву и меня, которого не знали как классифицировать. Чуть позже они смогли это сделать. Иначе бы как я оказался на скамье подсудимых?Несколькими месяцами ранее
Джим решил навестить новую жертву Клода вечером в пятницу. Как раз, когда Фаустус ушёл в бар «Цепной пёс», где он любил писать свои беспрецедентно популярные истории. Клод был гордостью деревни Уайтчепел — его самым известным жителем. И Джим знал это, так как Фаустус позволял ему иногда смотреть местный канал. Просто удивительно, как Клод совмещал это в себе: внешняя добродетельная интеллигентность и безумная жестокость. В подвале опять воняло мочой и фекалиями. Маккен поморщился. У стены он увидел фигуру, как и многие до неё, сидящую на матрасе. Мелкий дёрнулся, звякнула цепь, тянувшаяся от лодыжки и крепящееся к крюку стены. — Отпустите меня, — мальчик был совсем ещё мелкий. Джим подошёл ближе и с отвращением осмотрел его. И вот на это Клод обменял его? На это? Что в этом вообще есть красивого или хорошего? — Как тебя зовут? — спросил Маккен, усаживаясь рядом и понтово доставая сигарету. — Лука, — ответил мальчишка, смотря на Джима настороженно. Маккен понюхал сигарету и протянул мальчишке. Тот отпрянул. Джим хмыкнул и засунул её в рот. — Чё? Не хочешь попробовать? — спросил он, обшаривая карманы. Коробок спичек нашёлся в заднем кармане. Опрометчиво он его туда засунул. Клод запрещал Маккену таскать сигареты. А за спички вообще мог придушить. В прошлый раз, он бил Джима до тех пор, пока не сломал ему рёбра. Маккен харкал кровью два дня. — Мама говорит курить плохо. — На хуй твою маму, — ответил Джим, затягиваясь. — И тебя тоже. Пока жив, наслаждайся. — Вы убьёте меня? — спросил Лука. — Не я, — ответил Маккен спустя время. — Кэрроллл. — Кто? — не понял Лука. — Сказочник такой, — ответил Джим.— Слышал о нём? — Лука покачал головой. — Бестолочь необразованная, — ответил Маккен, выдыхая дым. Сейчас он сам себе напоминал Клода. И это ужасно льстило ему. — Отпустите меня, — повторил Лука. — Я ничего не сделал. — Я тоже ничего не сделал, — ответил Маккен весело. Он захохотал, запрокидывая голову. — Ему насрать. Сделал или нет. Убьёт всё равно. Знаешь, сколько таких как ты тут было? — Джим поцокал языком, пытаясь сосчитать количество жертв. — Девять, — сказал он, вдруг почувствовав дурноту и сильное раздражение. Все мальчики Клода умирали, лишь один повзрослел, и Фаустус больше не любил его. Чем же он был плох? — И что с ними стало? — спросил Лука дрожащим голосом. В его глазах застыли слёзы, на щеке был синяк. Рубаха грязная, замызганная, штаны мокрые. «Обмочился» — отстранённо подумал Джим. Что ж, он тоже мочился и не единожды. Фаустус умел пугать. — Не с ними, — ответил Джим флегматично. — То, что он оставляет, больше похоже на подножный корм, а ты им и так станешь. Может, он даже ирисы свои любимые подкормит тобой, — Маккен видел в глазах мальчишки ужас и получал удовольствие, смотря в эти полные страха глаза, ему нравилось быть причиной его. Он наклонился к Луке максимально близко и доверительно спросил: — Хочешь стать цветочком? А? Мальчишка с силой оттолкнул его, вжался в стену и заревел. Джим равнодушно смотрел на него. Потом докурил и вышел, закрывая за собой дверь. Его жалкая замена осталась наедине с собой и темнотой. «Может сдохнет от страха? — с надеждой подумал Алоис. — Побыстрее бы. Клод давно ко мне не заходил, не читал, не любил…»* * *
В следующий раз бестолочь была озлобленной. Мальчишка, увидев его, отвернулся, стискивая кулаки. — Ну что? Рассказал он тебе сказочку на ночь? — спросил Джим самодовольно, когда вошёл в подвал походкой хозяина. Под глазом был фингал, ссадина над бровью. Вчера его Клод хорошенько отделал, но Маккен вёл себя так, будто всё шло как надо. — Если ты можешь свободно ходить, почему не сбежишь? — спросил Лука, хмуро оглядывая Джима. — Неверный вопрос, — ответил Джим, садясь на стул напротив и складывая ногу на ногу. — Почему он разрешает мне свободно ходить? — И почему? — Потому что знает, что я не сбегу, — Джим глупо и громко заржал, чем немало напугал мальчишку. — Тебе здесь нравится? — просил Лука, тщательно подбирая слова. Он явно не понимал Джима. Не понимал, почему Маккен не сбежал. Ведь было очевидно, что и ему здесь несладко, так зачем он терпел всё происходящее? — Такой тупой мелочи как ты, этого не понять, — ответил Джим. — Меня он не трогает. Я особенный.* * *
— Твои родители, кто они? — Мама дизайнер, — сказал Лука, едва заметно улыбнувшись, — рисует дома и делает интерьеры. — Отчим... — Отчим? — удивился Джим.— А отец? — Он умер, — сдавлено ответил Лука. — Отчим пытается открыть бизнес, но у него плохо идут дела. — Твой отчим заинтересован в твоей матери или в тебе? — Что? — Лука подавился от удивления и возмущения. — А что такого? Отчимы те ещё мудаки, иногда могут порядочно доставать. — Он… Ему всё равно есть я или нет, — сказал мальчишка, вытерев слёзы. «Балван, сидит привязанный чёрт знает где и переживает из-за какого-то отчима», — думал Джим. — Не самое плохое поведение для папочки, — ответил Маккен. — Я своего плохо помню, но колотил он меня часто. Вот как Клод. Но Клод это другое дело… — Почему? — Ему можно, — сказал Джим как само собой разумеющееся. Лука впервые в жизни испытал жалость и даже не понял, что это была за эмоция. Слишком уж взрослая для него. — Мама говорит, что кулаками решить ничего нельзя. — Ну и дура! — сказал Маккен, резко вставая. — Да если хочешь знать, он спас меня! — Кто? Мистер Фаустус? — у Луки была ещё одна дебильная привычка, которая безумно раздражала Джима. Он называл Кэрролла мистером. Будто не его сраная нога была пристёгнута к тяжёлому металлическому кольцу, будто это не его тут со дня на день могут убить, будто не он пропах как дерьмо и будто… Последнее они никогда не обсуждали. Алоис ревновал Клода ко всем его жертвам, поэтому старался не думать о том, что происходило, когда Фаустус спускался в подвал. — Без него я бы так и остался никем! Понял? — Анафелоуз смотрел на Джима озадаченно и недоверчиво. Казалось, мальчишка хотел спросить: «А кем ты стал?» — Да пошёл ты! — резко сказал Джим и пошёл к выходу. Они встречались так некоторое время. И с каждым разом эти встречи были больнее предыдущих. Джим злился, Лука затухал. Он больше не рассказывал о матери, даже не вспоминал о ней. Перестал рассуждать как прилежный отличник, теперь он больше напоминал комнатное растение: жалкое, запуганное, затравленное. И это было плохо. Джим всегда верно угадывал момент, когда Клод решал избавиться от очередной игрушки. А Луку почему-то было жаль. Почему, Джим и сам не знал. Может, потому, что он менее всего походил на остальных, на него самого. Клод всегда выбирал беспризорников или тех, у кого дома были невыносимые для жизни условия, или невероятно избалованных засранцев. Все эти дети были похожи друг на друга: недалёкие, злые, грубые, умеющие постоять за себя. Правда, последнее им всё равно не помогло. Лука стал первым, кто спросил у Джима, когда у него день рождения. Он первым рассказал ему, как праздновал лучшее Рождество в своей жизни, в лучшем месте на земле — Альпах. Маккен никогда не слышал о них. Когда вернулся наверх, то взял старый географический справочник Клода и нашёл в нём горный хребет. Карта была вырвана и повешена на стену. Обведённые в круг Альпы отныне стали мечтой Джима. Но если Луку убьют, тогда… Как он сможет смотреть на карту? Ведь мальчик, рассказавший ему про это невероятное место, будет лежать во дворе, удобрять растения. Мысль показалась кощунственной и страшной. Но спасти его от Клода Джим всё равно не мог. «А если попробовать сбежать… — думал с отчаянием Джим, — тогда ведь можно рассказать полиции и Луку спасут». Сложностью во всём этом было и то, что Маккен не мог отказаться от Фаустуса. Каким бы чудовищем он ни был, Джим не мог заставить себя предать его. Единственная возможность, какую Маккен видел, была столь же безрадостна, сколь и сценарий с убийством, потому что, по сути, являлась тем же убийством, только чуть иначе.* * *
Он дождался, пока Клод уедет. В последнее время он стал чаще разъезжать. Это означало, что он подыскивал себе нового мальчика. Как только жертва будет найдена, дни Луки будут сочтены. Взяв кухонный нож, коим он уже попытался убить когда-то Билли, Джим спустился вниз. Нож остриём вниз был вставлен в карман. Маккен заранее сделал в кармане прорезь, чтобы оружие удобно вошло в неё как в ножны. Когда Джима спустился, Лука смотрел на него настороженно, будто заранее знал, что что-то должно было произойти. — Джим? Разве сегодня пятница? — спросил Анафелоуз. — Нет, — ответил Маккен. Он вопреки обыкновению сел на матрас Луки, и тот отшатнулся от него. — Что ты делаешь? — спросил он. — Клод убьёт тебя, — сказал Джим спокойно. Глаза Луки и так большие, испуганные, распахнулись ещё шире. Они мгновенно повлажнели, губы задрожали. — Уб-бьёт? — спросил он. — Это всегда происходит, — с сожалением добавил Маккен, тоже ощущая в глазах слёзы. — И я не могу это прекратить. — Ты ведь можешь позвонить в полицию! — с отчаянием сказал Лука. Джим помотал головой. — Нет, не могу. У него нет телефона. — Ты можешь сбежать! — обвиняюще закричал Анафелоуз. — Он всегда закрывает обе двери. — А окна?! — Там нет никаких окон, — ответил Маккен устало. — То окно, о котором я тебе рассказывал… Его нет, я его нарисовал. — А откуда ты знаешь про цветы? — Он сам мне говорил. — Но ты говорил, что в любой момент можешь уйти. — Когда так думаешь, кажется, что на самом деле можешь. Но я не видел улицы шесть лет, — Лука с ужасом смотрел на Маккена. Джим достал нож, Анафелоуз отполз от него на другой край матраса. — Нет… — сказал он. — Нет, не надо… Не надо, пожалуйста! — Я сделаю это безболезненно, — пообещал ему Джим. — Ты ненормальный! — истерично завопил Лука. Маккен схватил его за плечо, укладывая на матрас и нависая над ним. — Джимми, не надо! Пожалуйста… — Анафелоуз зажмурился, выставляя руки вперёд. Маккен наклонился к нему и прижался к дрожащим губам Луки, целуя их. Анафелоуз замер, а потом забрыкался, пытаясь оттолкнуть Джима. Из глаз у него лились слёзы. — Прекрати! — закричал Лука. Маккен отпустил его и, занеся нож над тщедушным тельцем, почти обрушил его… В следующую секунду его оттащили от Луки и он истошно завопил, пытаясь укусить знакомую руку. — Отпусти меня! Я убью его вместо тебя! — Клод отшвырнул Джима, тот больно ударился головой об пол, но сознание не потерял. Фаустус схватил его за грудки и затряс. — Я тебе сказал, чтобы ты не смел спускаться сюда! — Маккен смотрел мутным взором на Фаустуса. — Надо было давно от тебя избавиться… — Избавиться? — спросил Джим тупо. — Ты стал отвратителен, — сказал Фаустус. — Уродливое тело скрывает ещё более уродливую душу. — Уродливый? — до Маккена с трудом доходило. Клод считал его уродливым? Хотел избавиться от него? Разве он не говорил, что Джим его лучший мальчик? Что именно поэтому он сохранил ему жизнь? Джима затрясло, в глазах появились слёзы. Фаустус отпустил его и обратился к Луке. — Он не навредил тебе? — чуть ли не воркующим тоном спросил Клод. Лука, напуганный до потери сознания, пребывал в ступоре, он даже ничего не ответил, не отпрянул. Он смотрел на немую истерику Джима, кажется, вовсе не замечая Фаустуса. Рука, сжимающая нож была окровавлена. Видимо, когда Клод схватил его, лезвие выскользнуло и поранило его ладонь. «Нож», — подумал Джим, ища глазами орудие так и несостоявшегося убийства, уже дважды. Тот лежал всего в шаге от него. На нём и правда была кровь. Пока Фаустус, склонившись над Лукой, нежно спрашивал что-то, пытаясь привести его в чувства, Маккен подполз к ножу и встал. Шатающейся походкой он подошёл к Клоду. — Иди наверх! — гневно сказал Клод, не оборачиваясь к нему. — Я ещё разберусь с тобой. «Ну же, обернись, — просил Джим про себя, — обернись, посмотри на меня! Не хочешь? Значит, уродливый, отвратительный, ненужный». Фаустус обернулся только затем, чтобы получить удар в солнечное сплетение. На его лице была всего одна эмоция: удивление. Джим с трудом вытащил кухонный нож и с силой вонзил его ниже, в живот. — Ты говорил, что любишь меня, — сказал Маккен, отпихивая Клода на пол. Тот упал на спину, немного карикатурно хватаясь за рану на животе. — Ты говорил, что я лучшее, что было создано! — закричал Маккен. — Я люблю тебя, Джим! — он взмахнул ещё раз, отпихивая ладонь Фаустуса и втыкая в него жало возмездия. — Люблю! Люблю! — кричал он, нанося удары. Кровь хлестала из Фаустуса, он пытался дотянуться до Маккена, но тот полоснул ему по руке. Клод застонал. — Джим! — кричал Лука. — Джим, остановись! — Анафелоуз в ужасе смотрел на Маккена. Тот, словно обезумев, взглянул на Луку. Тяжело поднялся и нетвёрдой походкой подошёл к Анафелоузу. Тот в страхе отпрянул. Джим заторможено посмотрел на свои руки, на Луку, чьи глаза были распахнуты в ужасе, на Клода. Джим повернулся к Фаустусу и взглянул на его лицо. Вдруг глаза Кэрролла распахнулись, он закашлялся, изо рта хлынула кровь. Джим наблюдал за этим, пока Фаустус не захлебнулся в собственной крови. Маккен нашёл ключи в кармане брюк Клода и отстегнул Луку. — Иди домой, — сказал он совершенно спокойным тоном. — А ты? — спросил Анафелоуз дрожащим голосом, бросая испуганные взгляды в сторону тела Фаустуса. — А мне некуда… — сказал Джим. Он так и не поднялся из подвала, его нашли сидящим в луже крови, обнимающим тело маньяка. Лука, видимо, сам позвонил в полицию. «Возможно с сотового, — лениво думал Маккен, — вроде бы он был у Клода. Или нет. Может, он нашёл ключи и выбежал на улицу…Смышлёный малый». Он бы в его возрасте не догадался. Он и в своём возрасте не догадался. Всё, на что его хватило — это оплакивать тело чудовища.Настоящее время
POV Алоиса — Молодой человек, — прокурор смотрел на Анафелоуза строго, от чего Лука вжался в спинку деревянной скамьи. Вот же ублюдок, запугивает ребёнка. Лука изменился, чуть вырос за то недолгое время, что я его не видел. Он избегал глядеть на меня. Маленький паршивец смотрел на адвоката, на судью, куда угодно, только не мне в глаза. Думаешь, сможешь обмануть их, когда сам столь тщательно игнорируешь присутствие того, кого ты пытаешься спасти? — Сейчас за дачу заведомо ложных показаний, тебе ничего не грозит. Однако подумай о том, что преступник по твоей… — прокурор замолчал, пытаясь подобрать слово. Да уж, Джексон, тут формулировка: злой умысел неуместна, как и вина, — наивности, — подобрал он, наконец, — может выйти на свободу. — Джим ни в чём не виноват, — твёрдо сказал Лука и наконец, нашёл в себе силы посмотреть мне в глаза. — Пока я был там, он помогал мне. Поил и кормил. И никогда не… обижал. — Значит ли это, что мистер Маккен имел возможность беспрепятственно передвигаться по дому? — тут же уцепился прокурор. Лука испуганно посмотрел на моего адвоката. — Я думаю, вопрос неуместен, — сказал тут же Раш, сидящий рядом. — Напротив, — возразил прокурор, — если мистер Маккен мог передвигаться по дому, не думаешь ли ты, что вместо того, чтобы кормить тебя, он мог просто выпустить тебя? — Протестую! Мой подзащитный страдал от тяжёлой формы стокгольмского синдрома. — Он сделал это, — ответил Лука тихо, — когда у него появилась возможность, — фраза явно из уст моего адвоката, слишком сложная для Луки. И всё-таки она подействовала. — Мой подзащитный действовал под страхом смерти. Не забывайте, что он так же был похищен и пленён жестоким тираном. Долгие годы его психика и тело подвергались насилию. — У вашего подзащитного не было следов сексуального насилия. — Новых нет. Не забывайте, что Фаустус был педофилом. Однако следы, заживших ран имеются. Раш потряс рукой с бумагами. Господи, сейчас они будут обсуждать, какие раны в моей заднице доказывают, когда и сколько раз меня туда сношали. — Тем более! В отличие от остальных детей, именно, мистер Маккен остался жив, — он так зол, что почти выплёвывал мою фамилию. — Все остальные дети — невинные души были убиты, — громогласно произнёс голос прокурора. Лука вздрогнул и отчаянно посмотрел на меня. Что? Думал, будет так всё просто? О нет, это ты ещё не был на первом заседании, тогда меня в таком дерьме изваляли, ты бы и спасать меня не захотел, сам бы понял, какое я чудовище. Я ведь собирался вскрыть тебя. Если бы не вернувшийся Фаустус, я бы сделал это. Может, я даже хотел тебя трахнуть. Зачем тебе сидеть здесь и пытаться спасти? Ты что мазохист? Или у тебя тоже эта форма зависимости, называемая стокгольмским синдромом? — Зачем? — прокурор сделал паузу, привлекая к себе всеобщее внимание. — Зачем оставлять жизнь тому, кто не представляет интереса? — он посмотрел на меня и продолжил говорить, всё ещё смотря мне в глаза: — Ответ прост. Джим Маккен представлял кое-какую ценность. И это помощь в насилии и убийстве. Я ведь прав? — А вы не допускаете мысль о том, что он просто влюбился в меня? — спросил я, наклоняясь к микрофону. — Тишина в зале! — сказал судья и постучал молотком. — Мистер Джексон, ваше время вышло. Мистер Раш, объясните своему подзащитному, что самовольные высказывания без допроса караются выводом из зала! Адвокат цыкнул на меня. — Вам слово, мистер Раш, — сказал судья. Мой адвокат сразу подтянулся, выпрямился, встал. — Господа присяжные, можно ли винить человека за то, что его похитили, удерживали насильно в течение долгих шести с половиной лет. Только вдумайтесь в эту цифру. Шесть лет с малого возраста он подвергался насилию. Да, он смог выжить. Разве в этом его вина? В том, что он выжил? Вы были бы рады, если бы тело ещё одного ребёнка было найдено, похороненным под клумбами? — даже я вздрогнул от такой перспективы. — Джим не просто выжил, он смог спасти ещё одну невинную душу и он смог побороть чудовище. Сколько детей было бы найдено мёртвыми, если бы не он? Возможно, ваших детей. Я думаю, мы здесь должны не судить Джима Маккена, мы должны сказать ему спасибо. Спасибо за то, что чудовище, когда-то пленившее его, было остановлено и за то, что мы теперь можем спать спокойно и не волноваться за наших детей. Речь произвела сильное впечатление, даже я расчувствовался к самому себе. Я оказывается герой. Боже мой, куда катится мир, если такого как я оправдают? Куда? Неудивительно, что на свободе ходит толпа маньяков. Я нанёс Клоду шестнадцать ножевых ранений. Шестнадцать! Только вдумайтесь в эту цифру. Но даже прокурор об этом не упомянул. Джексон ходил вокруг да около. Выспрашивал, чем я занимался все эти шесть лет, соседствуя с Фаустусом, но его вовсе не заинтересовало, с какой жестокостью я убил Клода. Присяжные удалились, всё это время я был напряжён как струна. Адвокат что-то говорил мне, но я его даже не слышал. Лука вместе с родителями ушли из зала суда. Должно быть, решили перекусить. От чего не перекусить, дело хорошее. Я бы тоже с удовольствием пообедал, особенно в каком-нибудь кафе. Со времени своего заключения я был всего несколько раз на улице. Когда меня увозили из дома Фаустуса, когда привозили в зал суда и увозили обратно в камеру. Я с жадностью рассматривал улицы, людей, желая запомнить их, чтобы потом было что вспоминать. Вряд ли в тюрьме много развлечений. Когда все вернулись, я с удивлением обнаружил, что и родители Луки и сам он сидели на скамье. Анафелоуз вжался в бок матери и периодически бросал на меня затравленные взгляды. Что? Сам не рад, что выступил? Кусок паршивого дерьма! Думаешь, я тебе благодарен буду? Ни черта! — Не виновен, — вот что я услышал, прежде чем в моих ушах зашумело, а сам я упал в обморок. Господи. Они оправдали меня. Оправдали! Эта кучка идиотов оправдала человека, который соседствовал с педофилом на протяжении шести лет, трахался с ним, любил его, мыл его чёртов подвал от крови… Да они с ума сошли. Они ненормальные все. Поверили ребёнку. Ребёнку! Я более не видел зала суда. Очнулся в камере. Освобождение в зале суда бывает только в кино. Нет, случается и такое, но крайне редко. На самом деле есть куча проволочек. Множество разных глупых вещей, связанных с оформлением документов. Конечно, это уже не то место, где я был ранее, это почти похоже на курорт. В моей новой камере есть окно, тут удобная постель, есть стол и книги. Интересно, их читал хоть кто-то? На полке я нашёл одну знакомую. Кто её мог положить сюда? Это были сказки Фаустуса, его первые сказки. Он написал их, когда учился в Хопкинсе. Клоду было, за что любить мальчиков. До Хопкинса он учился в закрытой школе для мальчиков и довольно часто, по его же словам, подвергался насилию со стороны сверстников. В Хопкинсе был его расцвет. Он вдруг понял, что, такие как он: умные, не обделённые красотой и харизмой, обожаемы людьми, однако его мелочная закомплексованная душа жаждала отмщения. В своих первых рассказах Клод чудовищным образом расправлялся с Эдди Уидманом хулиганом школы Роджерс. Эдди попадает в место, где все его жертвы обладают способностями пугать его. К примеру, Уидман ужасно боялся пауков. У одной из его жертв была способность превращаться в тысячи маленьких тварей. Они заползали в жертву и поедали её изнутри. Уидман умирал в городе до тех пор, пока не сошёл с ума. К концу текст рассказа напоминал бессвязный бред. Я помнил, какое впечатление на меня произвела эта работа, я сам чувствовал Уидманом и стал ужасно бояться пауков. К слову о них, Фаустус любил их какой-то особенно нежной любовью. Он сам был неуловимо похож на это омерзительное существо: жилистый, сильный, всегда в чёрном, смотрел так, что сердце замирало. Не знаешь, в какой момент, что от него ожидать. Я понял, кто положил мне эту книжонку, когда в обед меня пришёл кормить знакомый охранник. Посмотрев на меня, словно я был главным героем романа Кафки, он увидел в руках книгу и заметил: — Интересное чтиво, Маккен? А? Хорошо твой любовничик писал, — а я ошибся, приписав Фоули мягкотелость. Он вполне себе порядочный ублюдок. — Пошёл ты, — ответил я. Его реплика не вызывала во мне никаких эмоций. Просто хотелось, чтобы меня оставили в покое. — Тебя может и оправдали, но я-то знаю, что ты виновен. — Интересно, каким методом вы пользовались, Холмс? — У тебя на морде всё написано, кусок ублюдочного дерьма. — Как и у тебя, надо полагать, — он смотрел на меня, прищурив глаза, будто сдерживался, чтобы не напасть. Хороший способ выйти на свободу и ещё стрясти за ущерб… — Или ты думаешь, дрочить на чужие пятки, и кричать мамочка, кончая, это нормально? Его лицо, злое, отягощённое ненавистью, стало свирепым. Я бы не успел ничего сделать в любом случае, потому что мои ноги не позволяли мне толком стоять. По хорошему мне вообще нельзя было ходить, но кому до этого есть дело? Он налетел на меня, вжал в стену и ударил несколько раз под дых. Вот это мне знакомо, это по-нашему, а то я оказывается, тут детей спасаю. Герой. Герой лежал на полу, скорчившись в позе эмбриона. И мне впервые было так хорошо. Что же он ублюдок раньше меня так не отделал? Если прикрыть глаза, можно представить, что я всё ещё у своего Кэрролла, мирюсь с последствиями собственной глупости. А теперь сказочник гниёт в яме, дохлый кусок мяса, не лучше и не хуже остальных. Господи, как же хочется прижаться к нему. Хочется, чтобы он меня обнял и сказал, что я был хорошим послушным мальчиком. Как же это хуёво. Меня спасли, а этого придурка дегенеративного повязали. И да, мне обещали выплатить компенсацию, мой адвокат был так счастлив, будто вся компенсация полагалась ему. Теперь этот довольный кусок дерьма сидел у меня в палате и уговаривал подать в суд на руководство тюрьмы. Живут же люди, все мысли об одном: где бабла стрясти. И их никто за это не сажает, наоборот, они являются уважаемыми членами нашего общества. А честные парни вроде меня — отбросами. Это я конечно приукрасил. Честным парнем, по словам Джексона, мне только предстояло стать. Адвокат, воодушевлённый моим согласием, ушёл от меня около шести вечера. Господи, он даже не торопился домой, чтобы трахнуть жену! Нет, он торопился к другому клиенту. Вот такие они эти адвокаты. Ничего страшного со мной не произошло, ушибы внутренних органов, но без кровотечений. Зато палата отдельная за счёт средств налогоплательщиков. Никаких решёток, всё светлое, чистое, отдельные: душ, биотуалет. Всё по высшему разряду. Постель из ИКЕА, телек на кронштейне. Цветы и какие-то письма. Ах да! Это от фанатов. Несколько карточек дают представление о том, что за люди могут писать мне. Одни меня ненавидят, другие жалеют, третьи восхищены моим кровавым прошлым, четвёртые уверены, что я всего лишь жертва. Кто-то писал о том, что хотел бы видеть меня на поводке в качестве своего домашнего мальчика. Я бы трахал твою сладкую попку огромным елдаком, а ты бы потом вылизывал с него сперму. Любишь в две дыры одновременно? А в одну двумя членами? Я бы устроил тебе такое удовольствие, сладенький… Кажется, что эти письма должны бы заинтересовать нашу бравую полицию. По крайней мере, обычно интересуют. Разве можно лишний раз жертву травмировать? А вдруг у меня появился преследователь? Но нет, судя по тому, что я получил все тридцать три способа пользования своих отверстий, полиция к моей корреспонденции, язык не поворачивается её так назвать, не прикасалась. Вообще, на одно письмо я так неплохо вздрочнул. Среди всего этого хлама я нашёл конверт без марок и надписей. В нём лежал тетрадный лист. По почерку я понял, что писал ребёнок. Джим, ты наверно очень сердишься, что я не пришёл раньше. Я на самом деле не хочу, чтобы тебя посадили, просто я боялся приходить в то место. В суде неприятно находиться. И побывав там, я могу сказать, что это худшее место из всех. Хотя наверно в подвале было ещё хуже, а в тюрьме… Мама сказала, что это не место для тех, кто хочет жить. Что там плохо кормят и неважно обращаются с преступниками. Я думаю, что она рассказала мне не всё, потому что детям не всё принято рассказывать, даже если сами они знают больше родителей. А я теперь знаю много. И я точно знаю, что ты не заслуживаешь такого ужасного места как тюрьма. Даже если ты и пытался сделать то, что сделал. Я до сих пор не могу спать из-за тебя! Мне снится, как ты убиваешь меня. Так что извини, если мы никогда больше не встретимся. Лука Анафелоуз. Обед принесла медсестра Фердди. Она поставила поднос и ещё долго ворковала надо мной: — Больно смотреть на вас, мистер Маккен, худой, одни рёбра… Она причитала, что вид лица у меня болезненно-бледный, что теперь к больным лодыжкам добавились гематомы. И что таким юным мальчикам не пристало лежать с такими ужасными травмами. Мальчик… Ну для неё я возможно и мальчик. Фредди лет шестьдесят не меньше. Вечером зашёл адвокат, сообщил, что уже завтра я буду официально свободен, однако мне в моём состоянии не помешало бы подлечиться. Интересно, что он имел в виду? Тело или голову? Если последнее, то Раш опоздал со своими советами. Ночью я проснулся от тикающего звука. Я пролежал какое-то время, всматриваясь в темноту, а потом почувствовал, как сильно ныли ноги. Наверно все мои переживания перекрывали физическую чувствительность. Кое-как встав и вынув батарейку из часов, я включил настольный плафон. Скомканное письмо Луки лежало в урне. Достав его и распрямив, я убрал его в конверт. Завтра я стану свободным… Уже завтра я выйду отсюда и… Вспоров простыню и связав её в тугой жгут, я накинул его на кронштейн, держащий телевизор. Петля была тугой, и я с трудом просунул в неё голову. Что ж, главная оказия моей жизни состояла в том, что я всегда хотел убежать куда-то. А бежать надо было не куда-то, а откуда-то. И вот он я, собираюсь сбежать от свободы, которую не заслуживаю. Сегодня я отпущу то несчастное существо, которое застряло в жалком уродливом теле, и которое жаждало всей своей сущностью обрести то единственное, что у него было до рождения: свободу небытия. Я лишаю общество права решать за меня, потому что ни один из тех людей, что судили меня, понятия не имели, на что я способен. Я лишаю себя жизни, потому что не имею на неё никаких прав. С оказией, Господа… С оказией…
