contract

      Перт считает до пяти и стучится в чужую дверь. На часах давно за полночь, а его организм работает на минимальных оборотах. Если Марк не откроет дверь, то, пожалуй, ему стоит уснуть тут же. Завтрашние съемки начнутся немного позже, чем обычно и это позволяет, хотя бы, на пару часиков поспать больше-чем-обычно. В последнее время у Перта все слишком больше-чем-обычно.       Перт обожает девушек с персиковыми губами и мятным голосом. Обожает их тонкие запястья и глаза с кошачьим разрезом. Обожает грудь и талию.       А еще, кажется, Перт обожает Сайнта и это не кажется неправильным.       Сайнт, как настоящий друг, старательно прикрывает чужую неопытность и незнание, делая почти невесомые подсказки губами. И дело совсем не в «люблю» или «нравится». Дело в странной одержимости и пряности, что ощущается во время их сцен. Сайнт похож на ароматную корицу или же кардамон. Сайнт что-то сверх человеческого понимания и границ вселенского пространства. — Ган, — слышится чей-то отдаленный голос. — если это ты, то клянусь всеми богами, я хлопну тебя по… — в минимальной щели появляется очаровательное лицо старшего. Перт почти никогда не видел сонного Марка. Аккуратный Пи всегда выглядел монотонно красиво и небрежно одновременно. Вроде как и не старается быть совершенным, но явно готовился пару часов до встречи. Осторожная рассеянность и двуличность образа.       Но сейчас Марк — это Марк с растрепанными волосами, уютной пижаме и маской для сна на фарфоровой шее. — По… чему? — Перт очаровательно улыбается, пытаясь скрыть волнение. Образ Марка, пожалуй, самое неприкосновенное что есть в его сознании. Такое не работает с Сайнтом, который послушно подставляет губы для поцелуев и шею для сцен. Для Перта Марк нечто иное. Эфемерное, легкое, как фатин или же шелк. Марк — невесомое облако в темную, почти безлунную ночь. И наверное именно поэтому его хочется оберегать, как драгоценную находку.       Иногда Перту жаль, что не бывает магазинов, куда мог бы прийти и выбрать себе друга, девушку, или же семью. Ему жаль, что не существует идеального в этом мире. Даже Марк подвержен грешному влиянию других — особенно Гана, чьи глаза неотрывно следят, а тень ходит повсюду. — По-не-твоего-ума-делу. — вредничает старший открывая дверь шире. Не смотря на то, что Марк живет недалеко от места съемок, Перт почти никогда не бывал у него, скрываясь за «мне некогда» и «я устал». Хотя, в свою обитель Марк, наверное, не стал бы впускать никого. — Ты почему так поздно не спишь? — теперь Пи беспокоится и это отражается на его лице. Перт улыбается еще шире, касаясь пальцем чужого кончика носа. Марк не любит, когда задевают его недостатки, но уступает всякий раз, когда это делает младший. Между ними, будто, существует невидимая связь, протягивающаяся на миллиарды миллионов километров. Эта связь измеряется количеством дополнивших друг друга фраз и теплыми воспоминаниями. И даже не смотря на нехватку времени, Марк, кажется, всегда рядом, невидимо обнимая младшего. — Почему тебя не было все то время на съемках? Три дня, Марк. — три пальца, что уперлись в чужое лицо, не могли описать всего негодования внутри. — И все было бы в порядке, если бы ты не врал!       Марк в удивлении вскидывает брови и послушно кивает, касаясь пальцами чужого запястья. Перт непозволительно горяч и контрастирует по температуре с Луной.       Марку хочется поцеловать его прямо сейчас. Но все, чем он может довольствоваться — кольцом из пальцев вокруг чужого запястья. Иногда Перт слишком наивен, а иногда — проницателен. Но не смотря на все это, факт влюбленности он все так же не замечает, отсекая невидимые детали. Просто координаты мышления Перта отличаются от графика мыслей Марка. И если старший уже распознал в себе ростки непозволительной любви, то младший лишь пытается предугадать какие значения х и у он должен найти, чтоб убедиться окончательно. — И в чем я тебе наврал? — Пи устало опирается на дверь, тря глаз кулаком. Рука Перта ослабевает, и переплетается с рукой Марка. Внутри старшего почти болезненно звонят нервы, сбивая все осколочки сна. Марк чувствует что еще пару секунд и он пронзительно закричит от надуманного нервоза. Извилистая дорога к спокойствию и отпущению-всех-чувств все еще теряется в нетронутых рощах любви и боли. Перт упрямо молчит и второй рукой указывает на темное пространство комнаты за чужой спиной. Иногда. Даже в самых светлых уголках Вселенной прослушки больше, чем в маленькой каморке за лестницей. Марк послушно кивает и пропускает внутрь, все так же чувствуя чужие пальцы на своей ладони. — У тебя очень холодные пальцы. — констатирует остаточные факты младший, закрывая за собой дверь. Перт следует по краткому коридору, действуя на инстинктах. В комнате сумраком блестят стеклянные предметы и силуэтно читается кровать. Сама комната Марка в разы меньше. Просто потому что теперь их тут двое. — ты уверен, что тебе не нужно в больницу?       Марк удивленно тянет младшего на кровать и присаживается. Но Перт остается стоять, смотря в темноте на чужое лицо. Сначала глаза непослушно видят темноту, ориентируясь лишь ощущениями. Но спустя буквально минуту Перт отчетливо читает даже минимальные предметы в комнате. Он видит Марка, видит лунные блики на чужих губах и так же видит отблески звезд в глазах. Видит звездную пыль на чужих ресницах и ощущает почти душой отражение лунных зайчиков от чужого сердца. — Мне не нужна больница, когда ты рядом. — когда темнота поглощает все вокруг, то стыд и страх так же могут отступить, предоставляя место отчаянию и смелости. Марк даже не краснеет — его щеки покрывает легкая лунная вуаль, отчего Перту кажется что он разговаривает с призраком. — Я скучал… — младший кладет ладонь на чужую щеку. Мягкое, очерченное спокойствие просачивается сквозь тонкие слои кожи. — Пи’Нью сказал, что ты болен… — Перт с вниманием смотрит на чужие глаза, стараясь заметить отблески плоскостной лжи. Ложь не бывает объемной, она как распластанная живопись, как кубизм раскрывает один факт в нескольких проекциях и ты уже не знаешь насколько это отражает истинные факты, а сколько скрыто неправды. — Но ты мне написал, будто раз твоих сцен нет, значит можешь не приходить. Почему ты солгал?..       Святая убежденность в чужом авторитете скользит внутрь зеркального Марка. Капли лжи, сливаясь воедино с правдой, становятся неотделимыми от него самого. Пальцы, почти ледяные, ложатся поверх чужой ладони. Марку даже смешно — неужели Перта настолько легко в чем-то убедить? Острая боль, похожая на зубную, гложет ребра и давит на внутренности. Еще пару минут и звенящая пустота внутри вылезет наружу и поглотит все теплое что есть у них с Пертом. Обычно пустота, спящая во времена нахождения Перта рядом, обходительно действует с тем теплым, почти горячим Пертом в воспоминаниях. Но теперь, видимо, ее длинные, черные и гремучие пальцы-языки пытались высосать все это, оставив черную грязь и золу.       Марк взаправду устал. — Прости… — Марк не станет идти против чужого авторитета, пытаясь зализать те невидимые трещины, что основательно стали поселяться в их прочных отношениях. Каждый день порознь похож на удушающую пытку и невозможность жить. Просто Марк готов встать на колени и начать умолять. Просто Марк готов на все, лишь бы пустота оставила его самую маленькую, но горячую часть внутри.       Марк не любит цветы — он давится их запахом и плачет о почерневших лепестках. Внутри себя. — Ты просто эгоист, и лгун, решивший, к тому же, оболгать кого-то другого? — брови Перта сведены к переносице, а его ярость передается электрическим током по лицу старшего. Марк чувствует подчинение и любовь. Чувствует не взаимность и маленькие искорки чужой заботы. — Я просто… — у него нет оправданий тому, что он никогда не делал. Но мозг усердно старается выдумать самую логическую интерпретацию чужих слов. Пи’Нью довольно своеобразный и многогранный человек, играющий немаловажную роль в жизни каждого из актерского состава. И если он решил, что Марк — заболел, значит Марк должен был заболеть, хотя бы на эти три дня. — Не хотел, чтобы ты беспокоился. — очевидное решение всегда рядом. Там где никто и никогда не ждет.       Телефон противно вибрирует.       Марку противно плевать.       Считанные секунды взгляда глаза в глаза прошибают током размером в 300 вольт. Перт молчит и все так же держит свои ладони на чужих щеках, оглаживая скулы. Космос, плещущийся в иной душе ничто по сравнению с атомными взрывами внутри Марка. — Ты глупый. — теперь Перт ни капли не злится. Кажется, он воспринимает слова за бессовестную заботу, а не бессовестную любовь. — Позволь другим самим думать, что делать.       Двоемыслие. Глупая бестактная лживая фраза наполнена чувствами. Очевидно, что эти слова принадлежат Сайнту. Сайнту, что уже написал пару смс-ок с навязчивыми вопросами, на которые у Перта никогда не будет ответов. — Может возьмешь трубку? — экран чужого телефона на тумбочке нарушает ауру спокойствие, своей вибрацией и яркостью. — Тебя явно кто-то потерял.       Марк чувствует как медленно тает ванильное ощущение спокойствия и пустота наступает снова. Он знает что звонит Ган, даже не поворачиваясь. Старший очень надоедлив. Особенно если не получает чего-то в ту же секунду, как возжелал. Марк знает — Ган убьет любого и подставится сам, если захочет чего-то непомерно сильно. — Не хочу. — Марк отстраняется и отворачивается, слыша шуршание рядом. Перт осторожно присаживается, почти вплотную. Старший скидывает звонок и ставит режим полета.       Ему противно плевать.       Телефон противно затухает. — Даже не смотря на наше общение по телефону ты не казался мне больным. Я соскучился по твоему присутствию. — Марк кидает телефон куда-то в подушки, пытаясь перестать нервничать.       Перт думает, что у него не черно-белая жизнь. Он знает — жизнь это серое полотно с наклеенными на него яркими моментами. Кое-где бумажки вырезаны ножницами, где-то ножом, а где-то руками. Синие, зеленые, желтые — все они символизируют что-то одно, что уже происходило в его короткой жизни. Но сейчас, кажется, Перт почти готов вырезать нечто новое из нежно-персиковой бумаги. Нечто воздушное и сладкое как зефир. — Сегодня ко мне приходил Мин. — Марк убирает прядь волос за ухо, глядя на закрытую дверь почти невидящими глазами. — Не общайся с ним. — грозно отчеканивает Перт, ставя границы и замки там, где кажется, наиболее уязвимо. — Я не доверяю ему. Такие люди… — Какие, Перт? — старший поворачивает голову и устало утыкается взглядом в чужой профиль. Невыносимо думать, что у Перта есть ограничения. Невыносимо думать, что он является одним из них. — Высокомерные, наглые, лживые. — как хорошо говорить о человеке, когда почти его не знаешь. Как легко навесить ярлычки-метки на любую деталь его жизни, даже не пытаясь вникнуть в суть. — Он может сделать тебе больно просто ради удовольствия и… — Нонг’Перт. — пытается злиться Марк. — если он играет такого человека, совсем не значит, что он таковым и является! — младший непослушно поворачивает голову и касается своим кончиком носа чужого. — признайся… ты просто ревнуешь, что у него есть некоторые личные сцены с Сайнтом…       Перт снова сводит брови к переносице, переосмысливая услышанное. До этого он даже не пытался проанализировать это в таком контексте. Призма Марка жжет где-то в области висков. — Что? Я… нет… — все слова теряются между паузами. Мозг Перта просто не может выдать нормальную информацию, кроме отдельных отрицаний и междометий.       Марк улыбается и тонет. Он тонет в непозволительной близости и чужому дыханию на своих губах. Тонет в двусмысленности действий и окончательно задыхается. Секунда, и он разрушит их дружбу, простым касанием губ к губам. Но Перт, кажется, совсем не понимает этого, наивно смотря в чужие глаза и переплетая свои пальцы с чужими. — Я слишком люблю тебя, чтобы позволить кому бы то ни было причинить боль… — Марк ощущает холод на своих губах и на позвонках. Чувствует гуляющий ветер под рубашкой пижамы и дрожание коленей. Его губы становятся очень сухими и горячими, а язык прилипает к небу.       Все нарушает звонок.       Все нарушает Сайнт.       Марк резко одергивает себя, моргая и отстраняясь. Его холодные пальцы почти без беспрепятственно выскальзывают из чужих ладошек. — Ну это не удивительно. Мы ведь лучшие друзья. — константа, которую никак нельзя разрушить. Внутри Марка — парабола, что с математической точностью поднимается и опускается, в то время как Перт — прямая что стремится к бесконечности. И они никогда не смогут быть вместе. У них всего-лишь одно начало.       Перт скидывает звонок и быстро пишет смс.       Марк быстро смаргивает волнение и пытается согреть ледяные ладони дыханием. — Останешься у меня на ночь? — на часах почти два ночи и пока Перт доберется домой будет очень поздно. — Я буду обнимать тебя всю ночь. — Младший послушно кивает и улыбается.       Пока шум воды надоедливо бьется по стеклянным дверям душа, Марк набирает Гана. — Надо же… — слышится ленивый зевок в трубку. — вспомнил обо мне? Малыш, я уже начал переживать и был готов ехать к тебе… — Марк чувствует как начинают дрожать колени и ресницы. Ган не остановится ни перед кем: Богом или Дьяволом, лишь бы сделать что-то по своему. — Ты не знаешь где я живу. — пытается перестать нервничать парень, закусывая ладонь. — Неужели думаешь что это проблема для меня? — Ган не сердится — лишь забавляется, игнорируя все изложенные факты. Для него все происходящее равнозначная игра. Как и для Марка. — Думаю, что нужно скинуть звонок. — Пи требует к себе слишком многого. Сообщений, звонков и фото. Он требует время, оправдывая все это святой целью освобождения. — А если честно — забавно наблюдать за тобой, особенно когда ты занимаешься всякими грязными делами на кровати. — Марк громко кашляет и сползает вниз на пол, зарываясь лицом в коленки. — Что тебе нужно? — Ган, добиваясь необходимого эффекта улыбается, закусывая губы. — Я хочу спать. — Ты не отвечал на мои сообщения. А я, между прочим, написал тебе, что ты обязан завтра быть на съемочной площадке. Так, по крайней мере упоминал режиссер, разговаривая с Пертом. — Марк молчит, но давление в ушах не позволяет услышать, что уже перестала биться вода о стекло. Ему хочется посмеяться и сказать, что подслушивать чужие разговоры не хорошо. Но Ган попал в цель стрелой, что проткнула не только в сердце. — Я уже закончил. — громко говорит Перт, ероша волосы полотенцем и заходя в комнату. — Только не говори, что он у тебя! — голос старшего в трубке повышается на пару октав и Марк, не слушая до конца, быстро скидывает звонок. Телефон благополучно отправляется в режим полета. Марк определенно ненавидит его голос и лисью ухмылку. Ненавидит его повадки и способы решения проблем. Ненавидит его посеянные сомнения и чертов смех. Марк ненавидит Гана и знает, что это взаимно.