игры с эмоциями

…сыграть в игру «дыши-не-дыши» оказывается даже слишком просто: обмякнуть и задержать и так отсутствующее дыхание, поза трупа, блять, один из первых и забавных трюков, которым учат собак, говорят: «умри», и они такие послушные и ласковые задирают кверху лапки, высовывают язычок и схватывают похвалу. только вот Натана не погладят по головке, не скажут «хороший мальчик», Натана вешают на собственном галстуке, и он вообще вот нихуя не уверен, что фокус с собачьим трюком особо поможет, но Настас то ли совсем ебнулся своим желанием уебать единственного любовника-врага, то ли совесть проснулась: Настас трясется над полудохлым телом, нервно дышит и не догадывается проверить пульс или хотя бы для верности подушить на минутку дольше. перед глазами пляшут звездочки и мертвые котики, звон в ушах тянет на бой колокольни, а шея, кажется, потеряла чувствительность. странгуляционная борозда — его верное украшение на хуй знает сколько времени, если выживет, конечно, и ведь он правда сейчас задохнется, но уже не от атласной черной ленты, а от разгорающегося внутри бешенства, так быстро заменившего глубокий страх подохнуть со спущенными штанами. первая ошибка Настаса — выйти в ванную остудить разгоряченное волнением, отсутствием удовлетворения и немного даже виной лицо, дав возможность псине оставшимися силами ослабить привязь. вторая — повернуться спиной к (не)мертвому телу запивать отчаяние и пялить в черный экран настенного телевизора. третья, четвертая, десятая и далее по списку — воспользоваться его доверием. Натан мог простить, наверное, все, понять даже, похлопать по плечу, сказать пару ободряющих слов и отпустить на все четыре стороны. единственное, что он ненавидел глубоко и страстно, каждым волокном своей души, в существование которой он даже не верил, — это предательства. Настасу требуется совсем немного времени, чтобы напиться, а Натан в открытую пользуется манной небесной и практически позволяет себе дышать. его спасение — ебаное удачное сложение обстоятельств, будто матушка Фортуна поцеловала его в лоб, а Иисус посмотрел на него строгим взглядом и приказал долго жить. у Натана никогда не было особой тяги ни к жизни, ни к смерти, но сейчас он готов был расцеловать их ноги, лишь бы они дали ему еще полчасика на месть. и они дают. лежать спокойно становится все проблематичнее, особенно, когда ярость захлестывает, ярость кричит в нем болезненно-алым огнем, он ведь не зря Алый, не зря Пес, потому что его ярость — это всегда нечто большее, мерзкое, за яростью следует неконтролируемое бешенство, а бешенство уже неизлечимо и несет за собой необратимые последствия. предал раз — предаст и второй. убил раз — убьет и второй. бешенство переплавляет кровь в норадреналин, заражает клетки, отравляет, и, когда в мозге отчетливо звучит команда «убить», Натан не может себе противостоять. удары беспорядочные, но четкие, инстинктивные — повалить шатающуюся фигурку на пол не составляет труда. с размаху ноги влепить по ебалу, чтобы не думал даже встать, не думал сказать боле ни одного блядского слова. — не смей, милый, — Натан говорит обворожительно сладко: всего-то звериное рычание и ненавидящий взгляд, ебаное животное, не так ли говорил Настас? только вот обстоятельства сложились, что звериная натура снимает все запреты, позволяет бить уползающую тушу головой об пол и кричать: — я, блять, сказал, лежи смирно! псы остаются псами. павлины остаются горделивыми тварями, беспринципными, высокомерными, а еще они все-таки остаются неизменно в низу пищевой цепочки. этот жалкий побитый взгляд вызывает отвращение; капли крови на идеально выглаженной, отбеленной жилетке смотрятся как плевок в лицо. правда, Натану момент назад нож в спину всадили, и говорить о какой-либо жалости у раненого бешеного пса попросту смешно. засмеялся бы, если бы разрастающийся синяк на шее не мешал бы так сильно, а дыхание не растрачивалось бы на усердные удары по такой очаровательной мордашке, клювик бы случайно не сломать, не перекусить бы случайно пульсирующую жилку на шее. инстинкты говорят: «убей», инстинкты кричат: «убей, убей, УБЕЙ», а его верный скальпель в кармане штанов — свидетель венчания рдяной империи — так приятно тяготит ткань, так хорошо лежит в руке, а у Настаса такие большие голубые глаза: одуванчики вокруг зрачка, блики-облачка — ебаные пейзажи. у Настаса в глазах страх и мольба о помощи. Натан улыбается мерзко и определенно нездорово, отчаянно, господи, СМЕШНО-ТО КАК. — ведь ты же так любил, когда я зажимал тебе рот и угрожал оружием, а, милый? а, блять, сладкий, милая моя котечка, все же как ты любишь, разве нет, солнышко? крики сложнее прикрывать рукой, чем стоны, но не то чтобы он жалеет. бешенство отпускает вместе с вытекающей не-своей-кровью, и алая дымка перед глазами постепенно рассеивается. Натан вздыхает полной грудью и наконец может дышать. — прости, киса, но разве тебя не предупреждали, что туго затягивать ошейники большим собаками опасно для жизни? павлин бьет пса, шах. пес убивает павлина, шах и мат. и ни капли сожаления.