Ночной ветер

Он не мог вспомнить, когда именно она стала такой же неотъемлемой частью его действительности, как символика даров смерти, клятва, гарантирующая безопасность, и неизменный лозунг, ломающий привычные устои изнутри. Как и все это, Винда Розье практически непрерывно находилась если не в его поле зрения, то в мыслях. Фоном. Ничего примечательного, когда человек становится своего рода правой рукой, которой ты беспрекословно доверяешь: нужно сказать Винде, чтобы подобрала заклинание, Винда с ним договорится, Винда это разузнаёт... При ней он, используя выведанные Виндой слабости, вербовал себе приспешников. При ней убивал предаталей и обольщал особо нужных людей. Обсуждал детали новых катастроф, призванных прославить его имя, тоже при ней и с ее помощью. Так же естественно, как и в других сферах жизни, она оказалась в его постели. Он с самого начала, с того самого момента, как в последний момент вырвал ее из лап каких-то сатанистов или сектантов немагического происхождения, отметил ее бросающуюся в глаза красоту – простую и совершенную. Именно из-за ее располагающей внешности он и выбрал ее для того, чтобы посеять зерно сомнения в умах молодых выпускников французского аврората, а потом, после превзошедшего ожидания успеха, она получила следующее ответственное задание. Ее сила заключалась не столько в магических способностях, сколько в пресловутом женском обаянии, которым она сражала наповал даже самых упёртых любителей закона, усыпляя бдительность томными полуулыбками. Однако – и именно это и заставило Гриндевальда обратить на неё более пристальное внимание и проникнуться к ней уважением – она вовсе не пыталась использовать свои чары на нем самом, становясь в его обществе немногословной и простой. Это был редкий случай, когда волшебники не пытались просчитать заранее, кто победит в назревающей войне, чтобы урвать себе кусочек послаще в будущем, а действительно принимали его идеологию умом и сердцем. Видимо, жестокость магглов к той, кто ничего им не сделал, сильно повлияла на ее мировоззрение, поскольку после того, как он поведал ей свои идеи и предложил присоединиться к нему, она сразу же это сделала. Кроме того, Винда пыталась уговорить свою семью тоже пересмотреть свои взгляды, но была жестоко отвергнута, и с тех самых пор весь ее мир составляло служение Гриндевальду. Она сопровождала его практически на всех встречах и переговорах с соратниками, выслушивала его идеи, высказанные вслух в моменты, когда они оставались одни, и предлагала свои, когда они у неё были, и молчала, когда сказать было нечего. Это было отдельным поводом Гриндевальду проникнуться к ней уважением: она уважала и подчинялась ему как вождю революции, но не раболепствовала, не заискивала и не кокетничала, стараясь извлечь собственную выгоду, как это делало подавляющее большинство его приспешников. На ее фоне он понимал, как мало людей находятся рядом с ним исключительно из идейных соображений, и ценил их больше остальных. Он смутно помнил тот вечер, когда несколько профессоров Дурмстранга покинули главную гостиную Нурменгарда после нескольких часов обсуждения скрытой вербовки студентов и закрепляющего успех ужина, и он вдруг осознал, что находится наедине с по-настоящему притягательной волшебницей, разделяющей его идеи всем своим существом и, ко всему прочему, тайно влюблённой в него. В совмещении двух последних пунктов Гриндевальд был уверен: он научился распознавать как по-настоящему проникшийся мыслями взгляд, так и романтический интерес конкретно к его персоне. Впрочем, свои чувства Винда всегда держала в узде, не позволяя себе лишнего, и только опытный взгляд проницательного мага увидел в глубине ее поступков то, что не раз видел как в Дурмстранге, так и в Годриковой впадине, в Штатах в личине Персиваля Грейвса и в других уголках планеты, но уже не так отчётливо. Словом, все в тот вечер вело к продолжению: полумрак комнаты, лёгкое головокружение от вина, упоительное спокойствие и доверие в ее присутствии... Принятое когда-то давно для самого себя правило "не спать с подчиненными" удивительно быстро уступило место тягучему "а почему бы и нет", и он неожиданно для себя самого накрыл ее губы своими, думая лишь о том, насколько горячая у неё кожа, будучи ледяной на вид. Ему ни разу не пришлось пожалеть об этом спонтанном решении. Признаться, он не мог представить на ее месте никого из других своих приспешниц, однако, чего таить, ему больше никто и не нужен был. Он определённо недооценивал своё физическое влечение к этой женщине, разумеется, потому, что действительно никогда не думал о вероятности такого исхода. Вместе с тем эта страсть не была ни запретной, ни грязной, потому вовсе не отвлекала его от целей в дневное время и дарила лишенное всяких сожалений наслаждение ночью. Гриндевальд доподлинно не знал, действительно ли Винду устраивал такой ход событий или она понимала, что любое развитие их отношений неуместно, однако она никогда не пыталась поговорить с ним об этом, и по ночам они обычно общались лишь прикосновениями. Подавляющее большинство рассветов заставало их чаще в его или в ее постели, после чего тот, кто ночевал не у себя, уходил в свою комнату, чтобы они оба могли привести себя в порядок и вновь встретиться за завтраком в главной гостиной Нурменгарда – никогда вдвоём, всегда в компании других жителей крепости или союзниками извне. Далее они уходили в его – скорее, их, это был готов признать даже Гриндевальд – кабинет и могли провести там целый день с перерывами на трапезы в поисках упоминаний о дарах или в разработке новых заклинаний. В эти часы, когда ее губы, запястья или ключицы в вырезе платья случайно оказывались слишком близко, а ее сладкий парфюм щекотал ноздри, Гриндевальд отмечал это как-то отрешённо, ни на секунду не отвлекаясь от дела, в то время как в спальне, в ночное время, покрывал ее поцелуями и не мог надышаться ее ароматом. В другие дни они встречались с потенциальными или реальными союзниками и обсуждали план постепенного захвата власти в Европе, и никакие сладострастные взоры в ее сторону не могли отвлечь его от сути разговора. Вечером же, когда все дела были окончены и они оставались вдвоём, Гриндевальд привычно заключал ее в свои крепкие объятия, вовлекая в долгий поцелуй, и их перемещение в его спальню означало конец дня. Такое положение дел было совершенно естественным для Гриндевальда и ничуть не тревожило его до тех пор, пока в совершенно неподходящий момент он не поймал себя на совершенно неожиданной мысли.