Ночной ветер

Спустя десятки лет имя Винды Розье упоминалось в посвящённых Геллерту Гриндевальду источниках лишь вскользь. Названная всеми возможными газетами, вышедшими при её жизни, правой рукой преступника века, она, казалось, заслужила забвение, получив смертельное проклятие во время битвы за Нурменгард в день знаменитой дуэли между сильнейшимми магами двадцатого века. Останься она в живых, наказание её было бы едва ли мягче, чем у самого Гриндевальда, однако порочить имя представительницы древнего рода, пока живы её ближайшие родственники, наделенные огромным влиянием в магическом мире, видимо, не представлялось возможным. Друэлла смутно помнила эту сторону первых недель после знаменитой дуэли, когда её дядя и приёмный отец в одном лице постоянно принимал у себя толпы наделенных властью людей от Авроров до министерских служащих и практически не общался с остальными членами семьи. Позже она узнала, что он, используя подкуп и угрозы, вычеркивал фамилию Розье из свежей прессы и будущих исторических хроник, касавшихся дела Гриндевальда. Уважаемой фамилии ни к чему была такая дурная слава, и тот факт, что Винда не дожила до этих дней, был только на руку её семье – будь она жива, её дальнейшая судьба волновала бы как минимум добрую половину магического мира, жаждущую отмщения за годы войны. В те дни это всё казалось чужим, далёким и отстранённым, и спустя годы Друэлла всё ещё не могла с уверенностью сказать, какова была истина. Родной брат Винды Розье, принявший её в семью в качестве своей дочери, за все те годы, что она не видела ни отца, ни мать, так прочно вселил в неё мысль, что теперь она его дочь и представительница фамилии Розье, а все, что было раньше, было одним большим недоразумением, что порой она и вправду сомневалась, не приснились ли ей просторные комнаты посреди заснеженных гор. Известие о заточении Геллерта Гриндевальда и гибели Винды Розье, витавшее в воздухе следующие несколько месяцев, селило в её душе странные, неоднозначные чувства, от которых тотчас же становилось не по себе. Раньше Друэлле казалось, что она хорошо помнила мать, но их последний день, проведённый вместе, и слова, что та сказала ей напоследок, настолько не вязались с её образом, что теперь Друэлла и вовсе терялась в догадках, что из этого было правдой, что сном, а что её домыслами. Спросить было не у кого, и потому ей приходилось годами выстраивать образ матери по крупицам сохранившихся воспоминаний, подолгу с недоверием рассматривая каждый кусочек. Ровно как и отца, которого она помнила лишь издалека – серьёзного, с прямой осанкой и заложенными за спину руками, с пытливым взглядом, вполне себе похожего на колдографии, сотнями мелькавшие на страницах газет. В отличии от редких изображений Винды Розье, чей надменный взгляд и холодная усмешка никак не сочетались с образом, что сохранился в памяти Друэллы. От изображений отца и матери почти ощутимо веяло сильной магией, и она всегда невольно смущалась и вновь и вновь задавалась вопросом, мог ли от такого союза родиться сквиб. Неужели всё её существование было настолько жестокой шуткой судьбы? К тому же, смятение Друэллы в те дни ещё больше подпитывал тот факт, что Сигнус Блэк, сын одного из министерских работников Британии, что быстро стал достаточно близок со старшим Розье, проявлял к ней повышенный интерес даже после того, как узнал о том, что она не обладает магическим способностями. Это совершенно сбивало Друэллу с толку, как и то, что, узнав об этой ситуации, отец Сигнуса, ни секунды не колеблясь, разрешил сыну остаться во Франции, чтобы "воспользоваться возможностью насладиться прекрасным обществом юной леди в период каникул". Всё остальные события произошли гораздо стремительнее, чем можно было ожидать: сначала все члены её семейства наперебой втолковывали ей, что это, вероятно, единственный её шанс выйти замуж за представителя такой уважаемой фамилии, а потом дружно поздравляли с тем, что ей хватило природного обаяния, чтобы сделать такую замечательную партию в её-то положении. Друэлла прекрасно понимала, что все они, даже Сигнус, настойчиво порекомендовавший ей как можно реже покидать дом номер двенадцать на площади Гриммо, были правы, однако чувство несправедливости нет-нет, да поглощало её с головой. Она чувствовала себя обманутой и использованной, совсем как её мать, которую Гриндевальд отнял у её собственной семьи, а потом и у дочери, окутав её разум сладкими речами и заставив служить его идеалам. Она часто гадала, посещали ли Винду Розье мысли сбежать из Нурменгарда и скрыться, как её саму посещали навязчивые идеи однажды выйти за порог тёмного холодного дома и раствориться без следа в мире так презираемых её семьёй магглов... Уж они-то не стали бы относиться к ней как к бесполезной по своей сути наследнице знаменитой фамилии... Однако робким мыслям Друэллы не суждено было перерасти в планы: не успела она выйти из нежного возраста и окрепнуть характером, как семейство Блэков настигла новость о скором пополнении, навсегда перечеркнувшая подобные намерения. Возможно, если бы у неё был только один ребёнок, и он тоже каким-то образом оказался бы сквибом... Однако не успела Беллатриса достигнуть возраста первых проявлений магии, как на свет появилась Андромеда, и с этими мыслями тоже пришлось распрощаться. И Друэлла Блэк неожиданно для себя нашла свою радость в материнстве. Она тешила себя мыслями о том, что, в отличие от одержимого собственника Гриндевальда, Сигнус Блэк никогда не разлучал её с дочерьми и не заставлял участвовать ни в каких своих нечистых делах, в которых, Друэлла не сомневалась, участвовал сам. И вообще, отбросив максималистские – явно в отца – мечты о свободе, она прожила довольно неплохую жизнь для сквиба, выращенного чистокровным до мозга костей семейством и переданного в качестве невестки в такое же, если не хуже в этом отношении. Когда Беллатриса в какой-то момент своего взросления резко отдалилась от Друэллы, она не воспрепятствовала этому, потому что слишком хорошо понимала, что ее слово против слова вновь творящейся истории теперь ничто, и любые её попытки преградить старшей дочери путь, который она выбрала, перечеркнет всё хорошее, что было между ними ранее. Когда Андромеда зашла к Друэлле в комнату в ночь своего побега, она дала ей своё благословение, прекрасно понимая, что без магических способностей у неё не получится поддерживать связь со средней дочерью даже при всём её желании. Когда Нарцисса приходила проведать её, Друэлла недоумевала, почему именно ей, оставшейся рядом до самого конца, достались платиновые волосы и ледяные глаза её собственного отца, так легко отказавшегося от дочери в пользу своих идеалов. По истечении всех этих долгих лет, засыпая в своей кровати в доме на площади Гриммо, Друэлла Блэк видела своих дочерей, повторяющих их с матерью судьбу, – тонкие занавески, развеваемые ночным ветром, складывались в образы неоправданных надежд относительно спутников жизни и неизбежную разлуку со своими детьми.