Ночной ветер

Десять лет спустя

Геллерт узнал, что клятва разрушена, ровно в тот же самый миг. Такие сильные чары, связывающие его и когда-то такого близкого друга десятилетиями и разрушенные настолько противоестественным образом, отдались вспышкой резкой боли в черепной коробке. В ближайшее время всё разрешится. Гриндевальд давно знал, что после всего, что он сделал во имя всеобщего блага, Дамблдора удерживало от дуэли только лишь заклинание, потому уже давно готовил план действий на случай, когда клятва будет разрушена. И сейчас, безошибочно распознав причину резкой боли, адреналин хлынул в его кровь как-то фоном, запоздало, будто бы ничего чрезвычайного и не произошло. Он даже задумался на мгновение, что восемнадцать лет, пожалуй, слишком большой срок для такого волшебника как Альбус, хоть это и было первым случаем в истории, когда такую магию вообще удалось подавить. Сделав глубокий вдох и убедившись, что владеет собой настолько, насколько должен владеть в его состоянии, он вызвал к себе Винду — скорее, чтобы увидеть её, чем чтобы дать инструкции. Конечно, они обговорили всё уже давно. Появившаяся в ту же секунду самая верная соратница в тот же миг поняла, что что-то не так. Ещё бы, столько лет провести бок о бок... О том, что это, может быть, ещё не конец, почему-то думалось с трудом, и это злило, но злость эта тоже оставалась где-то на краю сознания. Да и зачем? Если они действительно сильны настолько, что победят Альбуса и весь магический мир вместе с ним, у них будут годы на то, чтобы радоваться своей победе и строить новый мир, но сегодня они стоят на распутье и кто знает, что может случиться. Геллерт не знает. Как бы сильно он ни пытался, у ему так и не удалось вызвать видение, которое чётко бы показало, каков будет исход того, чему он посвятил все эти годы. Никому, даже Винде, бы и в голову не пришло, что сам Гриндевальд догадывался, почему: подсознательный страх увидеть собственный крах мешал пророчеству проявиться. И, возможно, это было к лучшему. Винда стояла напротив, ожидая его слов не шевелясь, и, конечно же, всё уже поняла. – Тебе нужно пойти к Друэлле... Имя дочери, произнесенное вслух впервые за столько лет, неожиданно вызвало чуждые, предназначенные для слабых чувства: вину. Конечно, он был прав во всем, что воплощал в реальность почти всю свою сознательную жизнь, конечно, ничьей вины в том, что именно его дочь родилась без магических способностей, не было. К тому же, он и так пошёл ради неё на уступки, обеспечил ей место в новом мире, но то, что это было далеко не все, что он должен был для неё сделать, сейчас особенно остро пульсировало в сознании. Раньше он был на коне, и такие мысли не задерживались в его голове, но сейчас, когда всё могло пойти крахом, осознание, что это был поступок одержимого своей идеей безумца, не знающего полутонов, а не разумного лидера, прочно обосновалось в его голове. А ведь он меньше всего хотел таким стать. И Винда... Он фактически заставил её сделать то же самое, сделал её такой же, как и он... Осталась ли в ней, спустя все эти годы, та Винда Розье, которую он спас тогда в Париже, или перед ним стояла совершенно другая волшебница, воплощение того, чего он неосознанно желал долгие годы – подобие Альбуса, готовая пойти за ним куда угодно?.. Теперь Геллерт чётко осознавал, что это не то, что было ему нужно. Как бы он ни убеждал себя в обратном, он любил Винду не за ум и преданность, он любил её за то, какой она была сама по себе, и поэтому теперь ему было крайне важно убедиться, что эта женщина все ещё стоит перед ним – та, что когда-то была готова покинуть его ради спасения их ребёнка... Что она не стала такой же, как он, за эти годы... – Пойду, – спокойно ответила Винда и, помолчав, добавила, – когда мы победим. Осталось совсем не много. И она была непоколебима. Геллерт знал, что сейчас с ней было бесполезно спорить, ведь она – давно – приняла свое решение, более того, это было бы неуважением с его стороны начать сейчас её переубеждать, но... Имел ли он право после всего сказать ей – произнести вслух – что они могут и не победить, и тогда все, что происходит сейчас, до дуэли, станет последним?.. Имел ли он право сказать ей это, когда она, конечно же, сама об этом знала? Винда все так же стояла напротив, её красивое лицо все так же выражало спокойную решимость, и ему вдруг подумалось, что, несмотря ни на что, ему бы сейчас, наверное, было несравнимо хуже без неё. Конечно, он бы и не думал о том, каким был бы одиноким, как не думал об этом столько лет после Альбуса. Вероятно, его мысли сейчас были бы заняты лишь подготовкой к предстоящей дуэли, но кем бы он был, если бы за его плечами не было всего того, что он пережил с ней... Желание, нет, намерение увидеть их дочь возникло яркой вспышкой и, ослепив, оставило осознающее нежелательность встречи сознание ослепленным в полной темноте. И это состояние тут же отразилось в зелёных глазах напротив, когда на неподвижном с виду лбу прочертилась еле заметная морщинка. Она думала так же. Лучше не надо. Если Геллерт победит в дуэли, они обязательно навестят Друэллу, и не раз. Увидят, какой она стала без них, откроют перед ней врата нового мира – настолько дружелюбного к ней, насколько это возможно. А пока победа ещё не у них в руках, они должны держаться от неё на расстоянии, будучи не в праве превращать для неё мир в огромную мышеловку, в которой она, обделенная магическим способностями дочь Гриндевальда, никогда не найдёт покоя. Геллерт провел руками по волосам, силой заставляя мысли потечь в нужном русле, и, снова подняв глаза на Винду и увидев отражение собственной решимости, произнёс: – Дуэль состоится завтра. Не будем откладывать.