Волков и Красная Шапочка

«В детстве я играл в футбол, А когда подрос, стал играть Rock-n-roll, А теперь вдруг понял, что все это было напрасно. Я открываю дверь с надписью "Входа нет", Закурив сигарету, выхожу на проспект И смотрю на прохожих сквозь табачный дым — Вспоминаю, как в подарок я построил дивный замок, Как бежал за блудным ветром, как играл с огнем и пеплом. И так однажды я войду с мечом в руке В две тысячи первый год!» («Крематорий») — Да вы обезумели! — сердито сказала Елизавета Воронина, главный редактор молодёжного еженедельника «Понтий Пилат», когда обрела дар речи. — Серьёзно, народ, вы все безумны, как мартовские зайцы. Весеннее обострение у вас, что ли? Как раз наступил март — самое время для обострения. Март две тысячи первого года. Пятнадцать лет спустя Елизавета выразилась бы куда круче. Но тогда она едва знала обсценную лексику и Интернет-жаргон. Зато в её родословной значились мама-завуч и бабушка-учительница, а в анамнезе — институт культуры и десять лет работы в библиотеке родной школы, где преподавали мама и бабушка. Какая уж тут обсценная лексика! Дальневосточная весна две тысячи первого была сырой, промозглой и холодной. Днём она хлюпала снежной кашей, затекавшей внутрь раскисших китайских ботинок, утром и по вечерам услужливо подставляла под их подошвы замёрзшую грязь. Ещё она дула стылым ветром с Амура, превращая центральный проспект города в какую-то аэродинамическую трубу. Проспект этот был назван в честь строителей-комсомольцев – проспектом Первостроителей, а сам город, помимо основного названия, именовался городом Юности или просто городом Ю. Ну и, как резонно считала Елизавета, вышеупомянутая весна выдула остатки мозгов из буйных головушек её «редкалек». Слово «редколлегия» было слишком пышным для коллектива редакции. «Банда оболтусов» — скорбно именовала их Елизавета, которая в свои тридцать четыре была ровно вдвое старше большинства оболтусов. Единственным исключением являлся Гробик, в миру Александр Кутузов, официальный зам Елизаветы, лучший студент филфака в педуниверситете, шедший на «красный» диплом. Гробику уже сравнялось двадцать два. Но идея дикой авантюры, увы, принадлежала именно ему. — Безумству храбрых поём мы песню, — выпалил Гробик, блеснув очками и эрудицией. На его чёрной толстовке пылали алые буквы: «ГрОб» в честь любимой рок-группы (что, собственно, и породило его позитивное прозвище), а многомудрую голову перетягивала бандана с той же надписью. — Не в первый же раз, — умоляюще добавил он. Он был совершенно прав — безумств в редакционной летописи «Пилата» хватало. Начиная с водружения красного флага на заброшенной парашютной вышке первого мая и седьмого ноября и заканчивая ночным вырисовыванием на трубах теплотрассы лозунга «Хуй войне!». Бравый лозунг вообще-то принадлежал группе «ТаТу», и война в нём подразумевалась чеченская. Сама Елизавета ничего не вырисовывала и не водружала, но стояла на стрёме, потому что считала эти действия справедливыми, а идеалы своего пионерско-комсомольского детства — правильными. Хотя выглядела она отнюдь не революционеркой, а типичной библиотекаршей, «синим чулком»: очки, тёмный растянутый свитер, невнятного цвета кудряшки, собранные в хвостик. Но то, что пилатовцы намеревались совершить сейчас, просто ни в какие ворота не лезло. Пригласить на гастроли широко известную среди неформалов панк-группу «Кузьмич»! Группа состояла из двух братьев-сибиряков и прославилась остросоциальными песнями с употреблением великих и могучих ненормативных выражений. У братьев был сайт в Интернете, откуда, собственно, Гробик и выудил их электронный адрес. — Кузьмичи приедут, — упрямо и уверенно заявил он. — Они оппозиционеры, и мы тоже. Можно сказать, братья по крови. Так что космических гонораров они не запросят. Это раз. Да и ездят они всегда вдвоячка, только с акустикой. Это два. Народу набьётся немерено — это три. В ДК «Кристалл» входит четыреста рыл… — Если встояка — то и пятьсот войдут, — солидно пробасил плечистый и вечно мрачный рэпер по кличке Айспак. На его чёрном футболке красовалась надпись «Born in the Bronx», череп обрит наголо, как у солдата-первогодка, а вечно мрачным он был потому, что родился отнюдь не в Бронксе, а в посёлке Хурба Приамурского района. — Делаем билеты по стольнику, — азартно возопил кудрявый и вертлявый Земфирополь, в миру Зямыч, прозванный так в честь любимой певицы. Сам про себя он честно говорил: «Я лесбиян, я девушек люблю». — Пятьдесят штук! О…фонареть! При Елизавете все её оболтусы старались выражаться культурно. — Спокойно! — пресекла она нездоровый энтузиазм коллектива. Иногда ей страстно хотелось вернуться в тишину и покой школьной библиотеки. Но не могла же она бросить «Пилата» на произвол судьбы, а банду оболтусов оставить без присмотра! Газета «Понтий Пилат» печаталась почти десятитысячным тиражом, и по средам, в день её выхода, жизнь во всех учебных заведениях города Ю замирала — газету читали даже те, кто толком не умел читать. Так что Елизавета просто не имела права соскочить с капитанского мостика, куда бы ни плыл её пиратский бриг. — Мы понятия не имеем, какой гонорар запросят Кузьмичи. Это раз, — строго произнесла она, загибая пальцы, как это только что делал Гробик. — «Кристалл» нас нипочём не пустит — это два. — Мы же заплатим за аренду! — возмутился Гробик. — На последнем нашем рок-фесте в мужском туалете разбили писсуар, а в женском — зеркало, — меланхолично напомнила Елизавета. — И не забывайте про «Либидо». Все уныло переглянулись. — Но к Осиповичу я схожу, поговорю, — с тяжёлым вздохом закончила Елизавета. Иван Осипович был бессменным директором ДК «Кристалл», воистину мучеником. — Ур-ра! — завопил воспрявший духом Гробик. — Кормилица, мать родная! Так я пишу Кузьмичам? Договариваюсь о концерте? — Что с тобой поделать, пиши. Только очень прошу, — она поочерёдно оглядела враз притихших Айспака, Зямыча и Гробика, — никому пока об этом не говорите. Её одолевали самые дурные предчувствия. Но паруса пиратского корабля уже раздувал попутный ветер. * * * При виде вошедшей в его кабинет главредши «Пилата», за чьей спиной робко маячили Зямыч и Гробик, директор ДК «Кристалл», пожилой лысоватый толстячок в роговых очках, рухнул в своё кресло и зловещим полушёпотом простонал: — «Либидо»! После чего прикрыл лицо рукой. Через несколько лет такую позу назовут в Интернете «фейспалмом». — Здрасте, Иван Осипович! — Бодро выпалила Елизавета, незаметно пнув заскулившего Гробика в лодыжку. — «Либид» как раз не будет. Вы только выслушайте… Через двадцать минут Гробик, Зямыч и Елизавета сидели в правом крыле «Кристалла», где размещалось крайне популярное и дешёвое кафе «Пикник». Его гамбургеры в народе назывались «Разорви хлебало», ибо были непомерной величины, не чета хвалёным изделиям «Макдональдса», которые, впрочем, тогда ещё и до Урала не доехали. — «Либиды» — гады, — резюмировал Гробик, прожевав с трудом откушенный кусок. — Всё из-за них. Зямыч угрюмо кивнул. Местные звёзды, рок-группа под таким многообещающим названием, не так давно соизволила курить за кулисами «Кристалла» во время своей репетиции и едва не спалила несчастный ДК дотла. Если бы не сторож дядя Гена, отправившийся отлить и героически заливший тлеющую урну, приглашать Кузьмичей сейчас было бы решительно некуда. — Осипович же не отказал, — успокоила его Елизавета. — Как только Кузьмичи согласятся, я опять к нему схожу. Гробик тяжко вздохнул. Кузьмичи пока молчали. Фиг знает, проверяли ли они свою электронку вообще. Может, у них не было стабильного Интернета, как и у большинства россиян, в то время припадавших к мировой Сети в основном на работе. Редакция газеты «Понтий Пилат» не была исключением. Пилатовцы буквально в драку лезли за возможность переночевать в редакции и поюзать халявную «выделенку». Поэтому проблем с ночными сторожами у Елизаветы не было. Были другие проблемы. В данный момент — Кузьмичи. — Слушайте, — неожиданно выпалил Зямыч, одним глотком допив остывший чай из пластикового стаканчика, — но нам же нужен какой-то запас бабла. Прямо сейчас. — В смысле? — насторожилась Елизавета. Если говорить о финансовом положении газеты «Понтий Пилат», то оно являлось довольно шатким. Продавалась газета на «ура», но денег от продажи еле-еле хватало на оплату печати следующего номера и на зарплату главреда и наборщика. Остальные пилатовцы пахали «за идею», потому что не мыслили жизни без газеты. Ну, а в глобале и Елизавету, и редакцию пригрел местный оппозиционер и член КПРФ, директор типографии, которого все звали ВикНикШир по аналогии с ВикНикСором из «Республики ШКИД». Он выделил «Пилату» комнатушку при типографии, Интернет и льготные расценки на печать. Елизавета, как и читатели «Пилата», ВикНикШира практически обожествляла, сам же он, в силу преклонного возраста (за шестьдесят) подшефную газету не читал, но своим детищем очень гордился, потому что весь город Ю то и дело говорил о «Пилате». Тем не менее, клянчить у ВикНикШира деньги ещё и на гастроли Кузьмичей было бы верхом наглости. Предстояло выкручиваться самим. — Кузьмичам же, если они согласятся приехать, нужны будут билеты на самолёт, — резонно ответствовал Зямыч. — Поездом пятеро суток они точно пилить не станут. Значит, придётся им эти билеты заранее покупать. Ну и гонорар. Они небось вперёд потребуют хотя бы половину. Зяма же требует. — Зяму мы приглашать не будем, — торопливо отрезала Елизавета. — Мне тогда придётся квартиру продавать. — Жаль… — искренне огорчился Земфирополь. — Билеты, — ввернул Гробик, почесав кудлатую макушку, — надо сразу брать туда и обратно. Дешевле выйдет. Кузьмичи же у нас не останутся. Кстати, тоже жаль, — он пригорюнился. Елизавета поглядела на своих закручинившихся помощников и демонстративно подняла брови: — А жить они где будут? Кузьмичи? — Чёрт, ещё гостиница! — Зямыч в панике схватился за голову. — Жить они могут у Елизаветы, — решительно высказался Гробик, немного подумав. — Они живут у фанатов, они неприхотливые. А у меня мама, она не разрешит. — Да ты что! — Елизавета в ужасе вскочила, едва не уронив красную пластиковую табуретку, на которой сидела. — Я не фанат! У меня туалет весь котами ободран, и кран в ванной течёт! — Починим, — жизнерадостно заверил Зямыч. — У меня папа сантехник, а я умею плитку класть. Кафельную. С мужскими руками в хозяйстве у Елизаветы, увы, были траблы. Жила она вместе с дочерью, пятилетней Зайкой, и тремя котами, Мотей, Мулей и Баксом. Так что положиться она могла только на сильную половину своих «редкалек». Титаническим усилием воли она отогнала от себя видение сикось-накось налепленной Зямычем плитки и кротко сообщила: — Ребят, вы не о том толкуете. Мы ушли от вопроса о золотом запасе, который нам срочно понадобится, если Кузьмичи согласятся. Сколько сейчас стоит билет на самолёт от Новосиба? Тысяч пять? Сама она повсюду ездила поездом. Плацкартой. Ей нравилось. — Все восемь, — лаконично поведал Гробик. — «Дырка от бублика», то есть наша команда КВН, туда зимой летала. Страна у нас большая. Порядка ж нет как нет. — Это нереально, — устало выдохнула Елизавета после выразительной паузы. Она тоже помнила бессмертные строки Алексея Константиновича Толстого наизусть. Страна и в самом деле была очень большой, поездки по ней влетали в копеечку. — Нам негде взять такие деньги. Тридцать две тысячи в первом приближении. Отбой. — Слушай, Елизавет, — проникновенно изрёк Гробик, которому, как некрасовскому мужику, если уж втемяшивалась в башку какая блажь, колом её оттудова невозможно было выбить. — А если мы будем печатать рекламу, а? Реклама пышным цветом цвела во всех остальных городских газетах, за исключением «Понтия Пилата» — во-первых, потому, что «Пилат» был изданием оппозиционным, а во-вторых, потому, что никто в редакции рекламой заниматься не умел. — Я этого никогда раньше не делала, — упавшим голосом призналась Елизавета. — Всё когда-нибудь бывает в первый раз, — не моргнув глазом, утешил её Гробик. — Со мной на курсе учится один деятель, он подвизается в «Руках» рекламным агентом. Он вроде путёвый. Я его попрошу прийти. Под «Руками» он подразумевал еженедельник бесплатных объявлений «Из рук в руки». — Мы становимся продажными тварями! — утробно провыл Зямыч, терзая свои кудри истинно гамлетовским жестом. — Исключительно ради благого дела, — философски пожал плечами Гробик. — В общем, пусть деятель приходит, — вздохнула Елизавета. — Завтра, после двух. Всё происходящее и намечающееся ей совершенно не нравилось, но деваться было некуда. Попутный ветер весело подгонял пиратский корабль. * * * На другой день после двух, как, впрочем, и до двух, в редакции «Пилата» царил обычный весёлый бедлам. Елизавете хотелось бы думать, что это рабочая обстановка, но увы, это был именно бедлам, он же дурдом. Ибо большинство торчащих в редакции недорослей не работали, а увлечённо тусили. В углу ролевик по кличке Олд Хип, весь в разноцветных фенечках и при жидкой бородёнке, клепал из жестянок элементы будущей боевой кольчуги. Попутно он объяснял уважительно внимающим ему Айспаку и его другу Сентинелу, что именно и в каком порядке он делает. Процесс, кстати, являлся точным прообразом грядущих ютубовских роликов. В другом углу готичные девы Рэтка с Мустардкой, сидя в обнимочку на сломанном складном кресле, вслух вычитывали Рэткино эссе по литературе, иногда консультируясь с Елизаветой. Обе временно кантовались при редакции, ибо мать недавно выгнала Рэтку из дома, прознав о «розовых» наклонностях дочери, а место в студенческой общаге той пока не выделили. Остальные пилатовцы звали обеих дев «наши Татушки» и отчаянно им завидовали, потому что те прочно оккупировали вожделенное место редакционного ночного сторожа. Сентинел даже во всеуслышание заявлял, что ради халявного Инета он и сам готов сменить ориентацию, умильно поглядывая при этом на Айспака. Тот свирепо показывал легкомысленному дружбану кулак, как и Елизавета, не любившая таких шуточек. Она считала нетрадиционную ориентацию трагедией, особенно в городе Ю, где на улицах властвовали «бригадки» гопников. Отдельной группкой тусовались редакционные художники Захар и Анютка, которые через пятнадцать лет назывались бы артерами. Они вытаскивали из папки с завязочками статьи и письма, отложенные Елизаветой для публикации в ближайших номерах и обсуждали, кто и что будет по ним рисовать. Для поднятия творческого духа сидевший здесь же на столе местный бард Ростик наигрывал им на гитаре новую балладу — что-то про ночь, луну и одинокого волка-оборотня. Не обращая на всю эту суету ни малейшего внимания, по клавиатуре компьютера быстро и толково стучала наборщица Светка, перенося с вырезанных из газетной страницы купонов сообщения в рубрику «Пейджер». Рубрика называлась так в честь популярного девайса, соединявшего людей между собой, и состояла из посланий типа: «Ау, пиплз! Все, кому нравятся паранормальные явления, пишите сюда на имя Stark!» Или: «Даша-Подаряша! Прости меня! Давай встретимся в «Пикнике» в первый четверг после выхода этого номера! Твой Макс». Или: «Продам учебник «Половое воспитание подростков». Дорого. Писать на имя Воспитателя». Словом, эта рубрика была будущей соцсетью «ВКонтакте» местного масштаба. Откровенный глум Светка отсеивала по ходу набора, но иногда что-нибудь да проскакивало. Сама Елизавета делать что-либо творческое могла только у себя дома. Куда предположительно в самое ближайшее время должна была вселиться сибирская рок-группа «Кузьмич», на приезд которой, впрочем, не было надежды, так как не было денег. Не успела Елизавета об этом подумать (с немалым облегчением), как дверь распахнулась, и в редакционный Содомик и Гоморрочку важно вступил небольшого роста паренёк в очках, кожаном китайском плаще и с «дипломатом» в руках. Он какое-то время постоял у входа, застенчиво моргая круглыми карими глазами за стёклами очков, а потом красивым густым баритоном вопросил: — Простите, а где я могу увидеть Елизавету Даниловну? Елизавета как-то сразу догадалась, что это и есть обещанный Гробиком рекламный гений из «Рук». Она со вздохом поднялась со своего места: — Вы меня уже видите. Здравствуйте. Присаживайтесь. Все остальные пилатовцы моментально бросили свои важные дела и с любопытством воззрились на пришельца. — Михаил Кононов, менеджер по рекламе, — важно представился тот. — Александр сказал, что я вам нужен. — Чего-о? Реклама? — в голосах Сентинела, Хипа и Ростика прозвучал поистине священный ужас. Елизавета устало отмахнулась, а влетевший вслед за Михаилом Зямыч успокаивающе заверил всех: — Чуваки, это для гастролей «Кузьмича» надо, не ссыте! Разовый гешефт. «Вот тебе и сохранённая тайна», — сокрушённо подумала Елизавета, вперив в болтуна уничтожающий взор. — Реклама, — нравоучительно заметил Михаил, степенно устраиваясь на стуле возле главредского стола, — это же двигатель… Вероятно, он хотел сказать «торговли», но его последние слова заглушил единодушный восторженный ор всех присутствующих: — «Кузьми-ич»! Чо, риалли?! Приедут Кузьмичи?! К нам? Будет концерт? Когда?! Елизавета! Когда? — Скоро, скоро, — торопливо обнадёжила Елизавета всех нездорово возбудившихся. — Вот как денег добудем, так сразу. Короче, не мешайте, ироды. Для характеристики пилатовцев, помимо «банды оболтусов», у неё имелось ещё два термина. Один короткий — «ироды», второй подлиннее — «уродцы-вжопеножцы». Последний термин происходил от бабушкиного излюбленного ругательства «уроды — в жопе ноги», но Елизавета его смягчила до почти что ласкового. Хотя впервые это слышащим всегда мерещились довольно кошмарные «вжопеножницы». Ироды немедля заткнулись и сделали вид, что заняты чем-то полезным, но на самом деле изо всех сил навострили уши. — Я беру десять процентов от принесённой мной рекламы, вы согласны? — дипломатично осведомился Михаил. Елизавета закивала, хотя понятия не имела, сколько на самом деле должен получать рекламный агент. — Клиентам предлагать пиар-статьи или модульную рекламу? — продолжал строго вопрошать Михаил. — Если модульную, то нам необходим дизайнер для разработки макетов. Час от часу не легче! — О Боже, — пробормотала Елизавета в полном замешательстве. Жизнь осложнялась на глазах — Дизайнер есть в типографии, он нам газету оформляет. Я его спрошу. Но лучше, конечно, статьи. Я сама буду их писать. И поставим мы всё это… м-м-м… на полосу «Юмор». Или в телепрограмму. Ну или на последнюю полосу, где кроссворд. Подальше от важных вещей. — Вы так говорите, будто реклама — это что-то позорное, — упрекнул её Михаил. — Весь мир на ней зарабатывает. — Сплошная лажа и враньё! — немедля встрял Сентинел. — Сент, заткнись, — сердито прошипел Зямыч. — Кузьмичи же! — А что такого хорошего вообще в вашей газете, что вы от этого хорошего рекламу подальше убираете? — продолжал гнуть своё Михаил, явно обидевшийся за свою профессию. — У вас и правда тираж десять тысяч? И весь раскупается? — Ну да, — в некоторой растерянности подтвердила Елизавета. Она слышала, что некоторые редакции указывают в выходных данных заведомо завышенные цифры тиражей, чтобы произвести впечатление на рекламодателей, но «Пилат» в таком как раз не нуждался. — У нас интересная газета. Вот, например… Она не успела привести свой пример, ибо дверь, как в гоголевском «Ревизоре», снова распахнулась, и на пороге с громким «Привет!» возникла Лянка, восходящая звезда пилатовской журналистики, заботливо опекаемая Гробиком. Гробик был трепетно в Лянку влюблён, и немудрено: её глубокие одухотворённые очи врубелевской Царевны-Лебедь светились сквозь пряди длинных белокурых волос, но… Лянка только-только заканчивала среднюю школу и собиралась поступать на филфак, а Гробик являлся для неё кем-то вроде пожилого мудрого наставника в нелёгком журналистском ремесле. — Елизавета! — возбуждённо воскликнула Лянка, стремительно простучав каблучками по затёртому линолеуму. — Здрасте! — спохватилась она, обращаясь к заинтересованно встрепенувшемуся Михаилу, и снова повернулась к главредше. — Послушай, есть тема! В «Руках» много объявлений вроде: «Требуются девушки для хорошо оплачиваемой работы». Это явная ловушка. Я схожу, а? И после напишу злободневный разоблачительный репортаж о том, как эти гады вербуют проституток. Типа купринской «Ямы». Круто же. А? — Это опасно! — всполошилась Елизавета. -— И ты не Куприн, — подала Мустардка ехидный голос из угла. — Тебя там сцапают — и привет родителям. — Мы её прикроем! — горячо заверил Сентинел, тоже подлетая к столу Елизаветы и упираясь в него кулаками. — Ага же, Айс?! Айспак глубокомысленно кивнул: — Риалли, бро. — А чего это только вы?! — немедля возмутились Зямыч, Олд Хип и Ростик, даже отложивший гитару. — Вечно вы, рэперье, вперёд лезете! Мы тоже пойдём! Лянка радостно завертела головой, благодарно оглядывая своих верных рыцарей. — Ти-ха! — гаркнула Елизавета, хлопнув ладонью по столу. — Не надо мне тут разборок в Южном Бронксе! Лян, это правда не самая лучшая идея. Очень рискованно. — Я никогда не стану Куприным, если у меня не будет социально значимой практики, — Лянка трагически понизила голос и тряхнула волосами. — Это же не репортаж, а настоящую бомбу можно сделать. Ведь сколько девчонок на такую удочку попадается! Я с собой диктофон возьму, включу потихонечку… Она умоляюще воззрилась на главредшу своими оленьими очами. — Нашим диктофоном только гвозди забивать… — сдаваясь, пробурчала та, оглядывая Лянку с точки зрения гипотетического сутенёра: ничего не скажешь, девица фактурная. — А если ты ошибаешься, и они вербуют работниц в какие-нибудь… малярно-ремонтные коллективы? — Буду малярить, — бодро отпарировала Лянка. — Я прямо сейчас им на пейджер скину вопросик! — Девушка-тинейджер, позвони на пейджер, — загорланил Ростик, ударив по струнам. — Кхм, — кашлянула наборщица Светка, которую в край забодала пресловутая рубрика «Пейджер» с её купонами, и она уже не могла спокойно слышать это слово. — Кхм, — кашлянул и забытый всеми, несколько ошарашенный Михаил. — А прайс на рекламу у вас есть? Или мне те же расценки, что и в «Руках», предлагать? — Предлагайте, — разрешила вконец замороченная Елизавета. Она боялась представить, что на всё это скажет ВикНикШир и не намылит ли он ей холку за самоуправство, но отступать было некуда — впереди маячили вожделенные Кузьмичи, о приезде которых раззвонил трепливый Зямыч. «Авось что и получится», — подумала она с исконно русским оптимизмом и озабоченно глянула на часы. — Ладно, мне пора, дома всё разверстаю. Сейчас Демогоргон Зайку из садика приведёт. Зайка была не только дочкой Елизаветы, но и дочерью полка, то есть всей редакции «Пилата». Пилатовцы исправно забирали её из детсада и отводили в танцевальный кружок, в бассейн или к бабушке. Олд Хип размалёвывал ей мордашку приветственной раскраской племени дакотов — жёлто-голубой. Рэтка с Мустардкой рисовали «пацифики» и скрещённые молнии в её маленьком альбомчике, Сентинел демонстрировал нижний брейк, а Ростик разучивал с нею свой суперхит сезона про мелкую ночь, символ беды. Ребёнок был полностью и абсолютно всем этим доволен. Единственнаая претензия, которую Зайка могла бы в будущем предъявить Елизавете: заполошная мать-редакторша опоздала к ней на новогодний утренник, развозя свежий тираж газеты по дилерам и влетела в празднично украшенный актовый зал, когда её ребёнок в криво застёгнутом костюмчике Снежинки уже читал Деду Морозу стишок. — До свидания, — растерянно попрощался с главредшей Михаил. — А… а скажите ещё, почему ваша газета так называется? Вдруг рекламодатели спросят. — Объясните им, что имеется в виду булгаковский Пилат, а не библейский, — хмыкнула Елизавета, нежно любившая «Мастера и Маргариту». — Это очень яркий, всем известный, многозначный образ и звучное название. Надеюсь на вас, Миша, — проникновенно добавила она и обернулась к своим «редкалекам». — Эй вы, ироды, ведите себя прилично! Чтоб порядок тут был, когда я вернусь. Но, говоря это, она прекрасно знала, что пилатовцы и порядок, как гений и злодейство, — две вещи несовместные. * * * Жизнь любой редакции протекает циклично, как времена года, подчиняясь срокам выхода свежего номера. «Понтий Пилат» исключением не был. Он развёрстывался в понедельник, выводился на плёнки и печатался во вторник, а в среду развозился по городу Ю в точки продаж, повергая подростков в восторженный ступор. Соответственно, вечер среды был самым спокойным временем в расписании Елизаветы — можно было ненадолго расслабиться и выдохнуть… а вот утром в четверг уже начиналась подготовка к выпуску следующего номера. И так неделя за неделей. Но конкретно этот вечер среды выдался беспокойным. Сперва в редакции появился Михаил со своим драгоценным «дипломатом», из которого он деловито извлёк какую-то бумажку, близоруко в неё вгляделся и прочёл: — Клиника «Эскулап» хочет разместить у вас модульную рекламу. Четыре модуля на полосе телепрограммы. Чёрно-белых. Четыре выхода в течение месяца. Итого четыре тысячи восемьсот рублей, за вычетом моих агентских — четыре триста двадцать. — Ого! — пробормотала Елизавета в некотором изумлении. Господи, такие астрономические суммы выплачивались просто ни за что! — Реклама-мама! Михаил снисходительно, как на несмышлёныша, посмотрел на неё и пояснил: — Но нужно будет изготовить и утвердить макет, а сперва придумать слоган. Клиника новая, наработок нет, всё придётся делать с нуля. — А что за профиль у клиники? — осведомилась Елизавета, немного подумав. Остальные пилатовцы уже облепили её стол, тараща вдохновенные глаза и готовясь к мозговому штурму. Страшное слово «реклама» явно перестало их шокировать. — М-м-м… — задумчиво промычал Михаил. — Ну-у… в некотором роде… специализация больше кожно-венерологическая и урологическая, в общем, заболевания, передающиеся половым путём. Он даже слегка покраснел, скороговоркой выпалив всё это. А Елизавета даже не успела ему напомнить, что их окружают подростки, находящиеся на самом пике гормонального взрыва. Потому что Зямыч во всю глотку радостно продекламировал: — Если папа любит баб, пусть приходит в «Эскулап»! — Дать на лапу «Эскулапу» заболевший сможет папа! — подхватил Олд Хип. — Посерьёзнее, пожалуйста, — взмолился ошарашенный Михаил, но в грянувшем хохоте его никто не расслышал, кроме Елизаветы. — Приходи ко мне мочиться и корова, и… Ап! — заткнулся Зямыч, глянув на свирепое лицо главредши. — Мы подумаем, — попыталась она успокоить всполошившегося рекламного агента. — Клянусь. Я лично подумаю. Тихо, вы, уродцы-вжопеножцы! Не пугайте нормального человека! Миша, что-нибудь ещё есть? — Да, — робко кивнул слегка пришедший в себя Михаил. — Ещё… э-э-э… такси «Алекс». Тоже новая фирма. Похоже, «Понтию Пилату» доставались одни новички. — Слоган у них есть, — в наступившей тишине уже бодрее продолжал Михаил. —Хозяин сам его придумал и хочет поставить в макет. Тоже четыре модуля, но на полосе «Юмор», число публикаций и расценки те же самые. Если от рекламы будет эффект, они продлят договор. — Озвучьте слоган, — предложила Елизавета, заранее не ожидая ничего хорошего от хозяйского креатива. Увы, она не ошиблась. — Много в городе такси, а ты в «Алекс» позвони! — бойко оттараторил Михаил. — Что?! — Елизавета схватилась за голову и превентивно крикнула: — Гусары, молчать! Да какое там «молчать»… — Много в городе такси… «Алекс» — лучше отсоси! — в полном экстазе провыл Сентинел. — «Алекс» — больше не проси! — с ходу подхватил Зямыч. — «Алекс» — Боже упаси, — внесла свою лепту в общий хаос тишайшая наборщица Светка. — И ты, Брут! — укорила её осипшая Елизавета и постучала кулаком по столешнице, призывая распоясавшийся коллектив к благоразумию. — Миша, а видоизменить этот ужас… то есть этот слоган никак нельзя? — Нет, — тот печально покачал головой. — Хозяин хочет только так, а не иначе. Его зовут Александр, — добавил он, будто извиняясь. — Ясно, — глубоко вздохнула Елизавета и потёрла висок. — Хозяин — барин. Ладно, всё равно это безобразие предназначено для полосы «Юмор». Но я чувствую себя продажной женщиной, честное слово… В каком-нибудь популярном ситкоме типа «Друзей» в этом месте непременно должен был раздаться хохот зрителей за кадром и начаться сцена, иллюстрирующая произнесённую реплику. Так и случилось: на последних Елизаветиных словах дверь распахнулась, и в редакцию привычно влетела, а не вошла запыхавшаяся Лянка, размахивая зажатым в кулачке пейджером. — Мне ответил сутенёр! — трагически-восторженным полушёпотом объявила она. — Вау! Зашибись! Где? Чего написал? А ну, покажи! — наперебой загалдела вся честная компания, предвкушая новое развлечение. — Тихо, вжопеножцы! — гаркнула Елизавета. — Я, пожалуй, пойду, — поспешно проговорил Михаил и нервно поправил сперва очки, а потом галстук, видневшийся в вороте расстёгнутого на верхние пуговицы плаща. — Как скоро вы сможете подготовить макеты для утверждения их клиентами? — Послушайте, Миша, — осенённая внезапной идеей, сказала Елизавета, просительно заглядывая ему в глаза. — Может быть, вы сами порекомендуете нам дизайнера, который сумеет красиво и качественно сделать эти макеты? Просто я не уверена, что в типографии… Михаил понял её с полуслова и тут же полез во внутренний карман плаща. — Вот визитка одного фрилансера, — лаконично сообщил он. — У него прекрасное портфолио, большой опыт, много заказов. Но он тоже возьмёт десять процентов… Выручка от гипотетической рекламы таяла на глазах. —…и он человек нестандартный, — закончил Михаил. — В каком смысле? — оторопела Елизавета. Никто из её окружения не был «стандартным». — В прямом, — загадочно отозвался рекламный агент и зашагал к двери, попутно наткнувшись на какого-то незнакомого человека, явно не относящегося к целевой аудитории газеты «Понтий Пилат». Лет сорока, дорого и стильно одетый — в кожаный плащ вовсе не китайского производства и «фирмовые» туфли, — он стоял, прислонившись плечом к стене, и на его холёном лице чётко обозначалось брезгливое недоумение. Словом, выглядел он, как помещик Троекуров, угодивший прямиком в логово лесных разбойников. Елизавета решила, что это заказчик типографии, который случайно ошибся дверью и сейчас уйдёт. Она открыла было рот, чтобы объяснить ему, где находится приёмная ВикНикШира, но тут Лянка нетерпеливо сунула свой пейджер ей под самый нос: — Ну посмотри же! Послезавтра! Если я подойду к воротам горпарка в три часа, он тоже туда подъедет, и мы всё обсудим! Что мне отвечать? Елизавета поглядела в круглые от смятения и возбуждения Лянкины глаза и непреклонно отрезала: — Отвечай, что придёшь. Но разговаривать вы будете не в машине у ворот, а в самом парке на скамейке. Мало ли что. — В машине запись будет лучше, — запротестовала Лянка. — А если они тебя увезут? Не спорь, — осадила её главредша и подняла озадаченные глаза на «Троекурова», который, оказывается, уже подошёл вплотную к её столу. — Здравствуйте, — приветливо сказала она. — Если вы к Виктору Николаевичу, то его кабинет на втором этаже. Вас проводить? — Не надо меня никуда провожать, — перебил её «Троекуров». — Я вот уже, — он демонстративно поддёрнул манжету белоснежной рубашки, выглядывавшую из-под рукава плаща, и посмотрел на запястье, украшенное какими-то навороченными часами, — вот уже десять минут нахожусь в этом бардаке и пришёл вообще-то сказать, что подаю на вас в суд за то, что вы опорочили мою деловую и личную репутацию. — Я?! — ахнула Елизавета, не веря своим ушам. Право, это было уже слишком! — Ваша, с позволения сказать, газетёнка, — ехидно отозвался «Троекуров». За всё время официального существования газеты «Понтий Пилат», то есть за полтора года, судебных исков Елизавете никто не предъявлял. Иногда звонили директора школ, разгневанные тем, что в дни выхода «Пилата» учебный процесс летит в тартарары по причине чтения газеты на уроках. Или тем, что в «Пилате» печатались письма юных вольнодумцев, выступающих против обязательного ношения школьной формы или обязательных субботников. Но чтобы иск! — А вы вообще кто? — не выдержав, воинственно выпалил Сентинел, и остальные пилатовцы возмущённо загалдели, поддерживая его. Пришедший барин и не взглянул в их сторону, словно и не слышал. Он лениво процедил, обращаясь исключительно к Елизавете: — Волков. Игорь Петрович. И умолк, видимо, полагая, что этим всё сказано. «Очень неприятно», — чуть было не брякнула Елизавета, но вовремя прикусила язык. Игоря Петровича Волкова в городе Ю знал каждый. Он был депутатом городской Думы и владельцем богатейшей фирмы «Дальметалл». Это слово говорило само за себя. Начинал он свою карьеру, будучи «спартаком», то есть представителем «спортивной» мафии, владевшей городом Ю наравне с братвой, возглавляемой ворами в законе. Между братвой и «спартаками» всегда велась холодная война, периодически перераставшая в войну горячую — вплоть до поджогов «качалок», принадлежавших конкурентам. Глядя в прищуренные холодные глаза Волкова, Елизавета вдруг сообразила, о какой порочащей его заметке идёт речь. Это, собственно, была даже не заметка, а письмо девчушки-старшеклассницы, жившей неподалёку от крышуемой «спартой» кафешки и регулярно становящейся свидетельницей залихватских уличных разборок между гопарями и орлами Игоря Петровича. Само собой, жителям округи киношный визг тормозов под окнами и толковища с обилием ненормативной лексики доставляли мало радости. Но письмо со справедливой претензией к Игорю Петровичу, человеку и депутату, решилась опубликовать только газета «Понтий Пилат». — А вас что, огульно обвинили? — осведомилась Елизавета, скрестила руки на груди и тоже прищурилась. — Всё справедливо. — Всё по чесноку! — встрял Сентинел, выскочив вперёд, как задиристый воробей. — Кто за вами стоит? — вместо ответа поинтересовался Игорь Петрович, не повышая голоса, но по спине Елизаветы вдруг прошёл холодок. — Вы не могли просто так взять и опубликовать эту писульку. Скоро выборы в Думу. Вы специально пытаетесь меня дискредитировать в глазах избирателей. Игорь Петрович в текущем году замахнулся на депутатство даже не в городской, а в краевой Думе, и к своей предвыборной кампании относился крайне трепетно. Плакатами с его чеканным ликом уже были оклеены все городские автобусы и трамваи. По телевизору непрерывно крутились видеоролики, демонстрирующие избирателям, как Игорь Петрович бодро ныряет в амурскую прорубь, а на его широкой груди болтается золотой крест размером с могильный. Елизавета отрешённо удивилась, почему она сразу его не узнала. — Никто за нами не стоит… не сидит и не лежит — запальчиво сообщил Сентинел, а остальные пилатовцы согласно загудели. — Велите своим архаровцам заткнуться, — распорядился Волков, обращаясь по-прежнему исключительно к Елизавете. — И скажите «спасибо» за то, что я пришёл сюда сам, а не прислал своих ребят с вами разобраться. — Да пусть приходят, жалко, что ли, — угрюмо буркнул набычившийся Айспак, несколько лет подряд занимавшийся на пару с Сентинелом боевыми единоборствами. — Повестку в суд вам принесут, — бросил напоследок Игорь Петрович и, не прощаясь, повернулся к выходу. Там в дверях уже маячили две глыбообразные фигуры — видимо, телохранители, потерявшие хозяина. — Всего доброго, — пробормотала ему вслед Елизавета и рухнула в своё кресло. Её уже не держали ноги. — Ну что за денёк… — Среда, ты знаешь, вечно обделённая, — щегольнул Олд Хип знанием последнего хита певицы Валерии. В редакции после театрального ухода «барина» немедленно поднялся общий гвалт. Но ликующий вопль Гробика с порога махом перекрыл весь этот шум: — Люди! Нам написали Кузьмичи! Они согласны на гастроли! — Вашу Машу… — одними губами произнесла Елизавета, закрывая глаза. Ей казалось, что она неожиданно попала в эпицентр настоящего торнадо. Впрочем, так оно и было. Ну или почти так. — Когда?! Когда-а? — хором орали пилатовцы, умильно взирая на главредшу, словно она должна была достать им звёзд сибирского панк-рока прямо из рукава. Как Василиса Прекрасная — лебедей в небезызвестной сказке. — Попозже решим, — сурово заявила Елизавета, нечеловеческим усилием воли извлекая себя из кресла. — Надо всё подготовить и денег побольше заработать. Скажем, двенадцатого апреля. В день космонавтики, — Елизавета любила судьбоносные даты, они её морально поддерживали в минуту жизни трудную. — Напиши им, Гробик. * * * Гонорар, который запросили Кузьмичи — кстати, в баксах, — в пересчёте на российские «деревянные» составлял тридцать тысяч — не такая уж запредельная сумма. Половину от неё знаменитости, как и предполагалось, затребовали вперёд. Плюс авиабилеты в оба конца. На проживание в фанатской — то бишь Елизаветиной — квартире они милостиво согласились. — И… что? — Елизавета подняла недоумевающий взор от распечатанного Гробиком звёздного письма. — Мясные блюда трижды в день? Да у меня Зайка этого не видит! — Зайку мы на гастроли не приглашаем, — осторожно уточнил Гробик. Сердить Елизавету в сей судьбоносный момент он не осмеливался. — И вот ещё — в гримёрку надо подать минеральную воду без газа, а в квартире должен быть Интернет, телевизор… и полное отсутствие хозяев. — Я им Зайку оставлю, она не хозяйка, — злорадно прокомментировала Елизавета. — И котов. Заодно дети и животные от пуза наедятся мяса. Её коты обычно питались овсянкой с варёной килькой. — Ладно, Саша, не егози, — тяжело вздохнула она, поглядев на вытянувшееся лицо своего верного оруженосца. — Спасибо, что привёл этого своего… рекламного гиганта. Я сейчас найду телефон того супер-пупер-дизайнера, которого он порекомендовал. Ты его, кстати, знаешь? Гробик озадаченно повертел в руках визитку, протянутую ему Елизаветой. На ней значилось: «Вячеслав «Savage» Сюткин, графический дизайн, web-дизайн». И какая-то лихая загогулина, очевидно, долженствующая изображать изыск креатива. — Ого, даже веб, — уважительно протянул Гробик. — Нет, не знаю такого. «Сэвидж», между прочим, по-английски — «дикарь». — Угу, я помню, — промычала Елизавета без особого энтузиазма. Дикарей в редакции и так хватало с лихвой. * * * «Дикарь» подкатил к «Пикнику», где его ждала Елизавета, на такси. Вернее, сперва она послала ему сообщение на пейджер и получила ответное. «Пикник» казался ей самым подходящим местом для деловой встречи: она собиралась ещё заскочить к директору «Кристалла», чтобы обсудить с ним условия аренды зала для концерта Кузьмичей. Вернее, не просто обсудить, а умильно и честно поглядеть в глаза Ивану Осиповичу и истово поклясться мамой, что никаких эксцессов на концерте не будет. Великомученик Осипович верил в эти хенки-пенки так же, как сама Елизавета, то есть никак не верил, но та, по крайней мере, в отличие от пресловутых «Либид», сразу оплачивала все разбитые зеркала и писсуары. Так что она надеялась Осиповича уболтать. Увидев, как из подкатившего такси не спеша вылезает субтильный долговязый юнец лет двадцати пяти, в чёрном коротком кашемировом пальто и длинном белом шарфе, Елизавета сразу поняла две вещи. Первое — это и есть искомый мега-дизайнер. И второе — с желанием перекусить в «Пикнике» придётся распрощаться: не могла же она при эдаком эстете жевать гамбургер «Разорви хлебало»! «Ну и ладно, зато похудею», — решила она и бодро поприветствовала эстета: — Здрасте. Вы Вячеслав? Меня зовут Елизавета Воронина, я редактор газеты «Понтий Пилат». — Привет, — весело отозвался эстет, с любопытством уставившись на неё зелёными яркими глазами. Елизавета машинально заправила за ухо выбившуюся из-под капюшона прядку, осознав, что сегодня даже не накрашена. Красилась она вообще довольно редко, только перед визитами в кабинет мэра либо на какие-то важные прессухи. Пресс-конференции то есть. Вячеслав понюхал пикниковский кофе в пластиковой чашке, поморщился и пить не стал. Елизавета мужественно отхлебнула из своей чашки. — Что должно быть на ваших макетах? — осведомился мега-дизайнер, и Елизавета торопливо достала листок бумаги с черновиком пресловутых макетов. Она как могла, причесала адские слоганы «Эскулапа» и «Алекса», придав им удобоваримый вид, а также вписала туда контактные данные обеих фирм. На её дилетантский вкус, получилось вполне прилично. — Ужас, — хмыкнул Вячеслав, уставившись в бумажку. — Кошмар. Полный аминь. Передайте Михаилу, пусть зайдёт ко мне в понедельник и заберёт этот аминь для утверждения. Он знает, где я работаю. — А, — облегчённо выдохнула Елизавета. — О… Уже в понедельник? Как здорово! А скажите, ваша такса — действительно десять процентов, как Миша говорит? Она запнулась и покраснела. Как глупо! Она абсолютно не умела обсуждать денежные вопросы. — У меня нет таксы, — Вячеслав поднял тонкие брови, явно забавляясь. — И бульдога тоже нет. Я котиков люблю, знаете ли. — Я тоже! То есть… э-э-э… сколько мы будем вам должны за вашу работу? — поправилась Елизавета, храбро глядя в насмешливые зелёные глаза своего собеседника. Очень красивые глаза. — А нисколько, — легко отозвался тот. — Ка-ак? — заморгала Елизавета, слегка ошарашенная. При виде Вячеслава трудно было предположить, что он станет заниматься подобной благотворительностью. «Наши люди в булочную на такси не ездят», — вспомнила она цитату из бессметной «Бриллиантовой руки». — Я в вашей редакции со своим нынешним парнем познакомился, — объяснил Вячеслав, мечтательно и томно улыбаясь. — А? Что? С парнем? У меня… в редакции? — пролепетала Елизавета, окончательно перестав что-либо понимать и только таращась на Вячеслава. Тот энергично кивнул: — Ну да. Вы же по пятницам собираете у себя всякую тусу… рокеров, рэперов, байкеров и тому подобных маргиналов, — снисходительно пояснил он, явно наслаждаясь её смятением. — Вот и голубые в том числе к вам приходят. Ну… геи. Пидарасы, — он рассмеялся уже в открытую, откидываясь на спинку стула. — Что вы как маленькая! Вы не знали? Елизавета молча покачала головой. По пятницам в редакции вообще-то был официальный приёмный день главреда. И под этим предлогом там действительно собирались приезжающие со всего города Ю и окрестных посёлков неформалы разных мастей: от рэперов до анимешников. Народу набиралось человек двести — не только в комнатушке редакции, но и в коридорах, на лестнице и во дворе. Вплоть до проезжей части. Елизавета порой к собственному столу не могла пробиться. Но… голубые?! — Мы, как и все, связываемся между собой через вашу рубрику. Через «Пейджер», — закончил объяснения Вячеслав. — Понятное дело, туда мы пишем… завуалированно. Эзоповым, так сказать, языком. Но встречаться именно у вас нам очень удобно. Людей много, не приходится маскироваться. Как говорил Честертон, легче всего спрятать лист в лесу. В общем, это не вы мне должны, а я вам — за Даньку. Слушайте, ну что вы так смотрите на меня, как будто привидение узрели? — Дикое, но симпатичное, — автоматически пробормотала Елизавета. — Вы шокированы? — продолжал допытываться Вячеслав с упорством, достойным лучшего применения. — Ненавидите пидоров? — Не надо так говорить! — Елизавета даже сморщилась. — Это мерзкое слово. Вот его я и правда ненавижу. — А я вам не мерзок? — Вячеслав чуть усмехнулся, отбрасывая тёмную чёлку со лба. — Как извращенец и потенциальный разносчик всяческой заразы? — Дурачок вы, вот вы кто, — вздохнула Елизавета, поднимаясь из-за стола. Ей хотелось потрепать его по макушке, как любого из своих пилатовцев, но она не решилась. Тот был слишком изящен. Изыскан даже. — И порете фигню. Мне не нравится только то, что из-за вашей ориентации у вас проблемы, вот и всё. Она ясно представляла, каково ему живётся в городе Ю с царящими тут «зоновскими» порядками, и снова вздохнула. Как бы она со своими нефорами ни пыталась переломить эти порядки, на такое должен был уйти десяток лет, если не больше. — Вау, да вы толерантная, — изогнул брови Вячеслав. — Но вы никогда не поднимаете эти проблемы у себя в газете. — Мне они просто совершенно чужды, вот и всё, — честно призналась Елизавета. — Я о них и не знаю ничего, — она вспомнила Рэтку, изгнанную матерью из дома. Но, кроме неё, она и вправду никого с подобными проблемами не знала. Эти люди хорошо маскировались? Привыкли скрываться? Жить изгоями? — Слава, — негромко проговорила она, — мне надо идти, а то Осипович от меня убежит… как Колобок от бабки с дедкой. Иван Осипович, директор этого ДК, — пояснила она в ответ на недоумённый взгляд Вячеслава. — Мы, собственно, привозим на гастроли рок-группу «Кузьмич», поэтому нам срочно понадобились деньги и, соответственно, реклама… — она пожала плечами почти виновато. — Вы нас очень выручили, спасибо вам. — Ну, благодарить пока не за что, макеты не готовы и не утверждены, но я надеюсь, что всё получится, — Вячеслав подмигнул ей и тоже встал. — Рисковая вы женщина, Елизавета Воронина. Уважаю таких. Но мы когда-нибудь ещё поговорим о… обо всём этом? В его взгляде сквозило напряжение. Елизавета молча кивнула. Она отнюдь не считала себя «рисковой». Более того, всегда была тихоней и даже трусихой. Однако сейчас перед нею маячили не только гастроли Кузьмичей, но и завтрашнее интервью безбашенной Лянки с сутенёром. И в перспективе — судебный процесс с осердившимся олигархом Волковым. — Сядем усе… — засмеялась она, поднимаясь по лестнице в директорский кабинет. Ещё одна цитата из другой любимой комедии подошла как нельзя кстати. Осиповичу не удалось устоять перед умильным взором Елизаветы, что преисполнило её законной гордостью. — Манипуляторша ты, Лизхен, — безнадёжно вздохнул директор. — Лиса. — Не-а, — фыркнула Елизавета, ни капли не смутившись. — Я редактор. Просто редактор. — Атаманша малолетних разбойников, — скорбно заключил Осипович, безуспешно ища свои очки в ящике письменного стола. — Я вас люблю, — торжественно провозгласила Елизавета. — Страстно и пылко. Вы мужчина моей мечты. А очки, кстати, у вас на лысине. — Скройся с глаз! — повелел побагровевший Осипович, и Елизавета исчезла за дверью, прыская в кулак. Всё складывалось пока что удачно, но она по опыту знала, что слишком хорошо — это тоже нехорошо, и от неотвратимо приближающейся пятницы привычно ждала подвоха. * * * — Так, сиди тут, — властно распорядилась Елизавета, усаживая заметно побледневшую даже под слоем косметики Лянку на скамью в парке имени Гагарина. Сам Юрий Алексеевич лучезарно улыбался всем присутствующим — Лянке, Сентинелу, Айспаку, Олд Хипу и Елизавете — с огромного выцветшего плаката, по-нынешнему именуемого баннером. Первому космонавту в своё время и в страшном сне бы не привиделось, что через сорок лет после его полёта под его портретом в парке, носящем его имя, сутенёр будет «отсматривать» начинающую проститутку. — Если никто не явится, прекрасно, — хмуро продолжала Елизавета, придирчиво оглядев Лянкину красную мини-юбку и отступив в кусты. — Если явятся, то мы тут, у тебя за спиной. Никуда не соглашайся с ними идти. И диктофон не забудь включить. О Господи, какая же я всё-таки дура, зачем я это разрешила! Лянкин явный мандраж вогнал её в панику, но будущая звезда журналистики уже десять раз упрямо повторила, что хочет написать остросоциальный репортаж, что ей нужна практика и что она ничего не боится. Елизавета с радостью села бы вместо неё на эту чёртову скамейку, но считала, что для сутенёра она уже вышла в тираж. В лысых кустах за аллеей пролегала трасса картингистов — выкрашенные в разные цвета и врытые в землю старые шины. Пилатовцы расселись на этих шинах и принялись терпеливо ждать. Елизавета с опаской косилась на арматурины, зажатые в кулаках у Айспака и Олд Хипа, но опять же объективно признавала, что в деле самообороны все средства хороши. Сутенёры оказались пунктуальными и явились ровно в назначенное время. Не опоздали ни на минуту. Их было трое — накачанные верзилы в кожаных куртках, с перепугу показавшиеся Елизавете просто Терминаторами какими-то. Полное сходство со всемирно известным героем Арни Шварца им придавали тёмные очки-зеркалки. Один из них уселся рядом с Лянкой, вальяжно развалившись на скамье, а двое встали по бокам. Ухмылочки у них при этом были весьма сальные. Елизавета посмотрела на своих угрюмо сопевших пиратов. «Всё-таки практика журналистского дела — совсем не то, что теория», — уныло подумала она и напрягла слух, чтобы понять, как проходит «собеседование» на скамейке. Но она расслышала только невнятное «бу-бу-бу». Так прошло минут пять. Лянкиного лица Елизавета не видела, только тонкую спину в розовой ветровке и рассыпавшиеся пряди белокурых волос. Неожиданно амбал рядом с нею гнусаво хохотнул и одним движением сгрёб эти пряди в горсть, поднимая пискнувшую Лянку на ноги. Больше он ничего не успел сделать. Потому что Елизавета, явно побив мировой рекорд по прыжкам в длину, тут же оказалась рядом и изо всех сил вцепилась в его татуированную ручищу. — Пошёл вон! — гневно закричала она. Мигом очутившиеся тут же пилатовцы с арматурой наперевес хором уточнили, куда именно должен идти офигевший от такого напора амбал. — Э-э, вы чего, охуели? — пробормотал он, часто моргая. — Вы откуда взялись, больные? — Это моя дочь! — крикнула Елизавета, как мама Чоли из сериала про плачущих богатых, и запихала дрожащую Лянку себе за спину. — Чего-о? — ещё пуще захлопал глазами сутенёр. — Ты её что, в детсаду родила? Ну всё равно, надо смотреть за дочкой-то, маманя! — Вот я и смотрю, — огрызнулась Елизавета, впрочем, слегка польщённая «детсадом». — Давайте, проваливайте! — Да ты чего гонишь? — прорычал оскорблённый такой наглостью амбал, но тут из-за его спины донёсся негромкий уверенный голос: — Вы под кем ходите, придурки? Под Сохатым, что ли? Передайте ему — я зайду, спрошу, как это он таких лохов у себя держит. А сейчас выкатывайтесь, пока вас эти… будёновцы в капусту не покрошили. Громилы и «будёновцы» в полном обалдении уставились на незаметно подошедшего Игоря Петровича Волкова, всё такого же холодно-надменного, в кожаном плаще до пят и с брезгливой гримасой на смуглом лице. Елизавета машинально проводила глазами стремительно и чуть ли не с поклонами испаряющихся амбалов и выпалила: — А вы-то откуда тут взялись? Не отвечая, Игорь Петрович шагнул ближе, скрипнув узконосыми туфлями по мокрому гравию аллейки, оглядел Елизавету, Лянку и взъерошенных парней, как естествоиспытатель — стайку невиданных экзотических животных, а потом ехидно осведомился: — Так это у вас наследственное, мамаша? У вас и у ваших благородных отпрысков? Прогрессирующее слабоумие? — Отстаньте, а? — тоскливо буркнула Елизавета, которая, увы, целиком и полностью осознавала его правоту. — Что вам здесь вообще надо? — Хотел убедиться, действительно ли вы способны на ту дурь, о которой мне довелось услышать в момент незабываемого посещения вашей редакции, — неспешно объяснил Волков. — Убедились? — Елизавета достала из кармана чистый носовой платок и протянула Лянке, но та, едва утерев мокрый нос, счастливо затараторила: — Зато я теперь всё досконально знаю… изнутри! И я такой репортаж напишу… ой, Лиз! — она круглыми глазами уставилась на Елизавету: — Представляешь, он сказал — сперва кандидатуру пробую я, потом мои охранники… А за анал они… то есть их девочки берут вдвое больше, за азеров тоже… и ещё… — Хватит, а то я щас блевану, — скривился Сентинел и сплюнул на гравий. — Давай ты это лучше напишешь, — поспешно проговорила её Елизавета, понятия не имея, как такое вообще описывать, и покосилась на Волкова. — С соответствующими цитатами из «Ямы», чтобы произвести должное впечатление, иначе потенциальные ночные бабочки ринутся к этим сутенёрам и просто их затопчут. — Ого! А я думал, вы идеалистка, — с некоторым удивлением протянул Волков. — Я реалистка, — сурово поправила его Елизавета. — Спасибо за помощь, нам пора. У меня по пятницам приёмный день. — Могу подвезти, — предложил Волков, глядя вслед торопливо удаляющимся пилатовцам. — Нет нужды, — не оборачиваясь, сообщила Елизавета благочинным купринским языком. «Яму» она и вправду часто перечитывала. Всё-таки русская классика во все времена была актуальной.