between the devil and the deep blue sea

Теперь я могу вам сообщить, что такого известия мы не получили; следовательно, эта страна находится в состоянии войны с Германией. -Невилл Чемберлен, 3 сентября 1939.

***

      Последнее, чем Джону хотелось заниматься воскресным вечером — это сопровождать свою тетушку Мими на танцах. Поначалу, её настояние на наличии сопровождающего было скромным и ненавязчивым; но когда Джон отказался двигаться со своего места в кресле в гостиной, она застыла перед ним, прожигая взглядом: губы поджаты, волосы аккуратно накручены, с плеча свисает черная лаковая сумочка, а в руках сложена пара перчаток. «Это не подлежит обсуждению, молодой человек, — сказала она, приподнимая брови, чтобы подчеркнуть безвыходность его положения, — это мероприятие по сбору средств, и я в комиссии. Мы обязаны присутствовать». Её совершенно бескомпромиссная позиция срубала на корню любые попытки возразить. И так они оказались здесь — в большом зале Ливерпульского муниципального здания, окруженные вековой лепниной, над которой нависала установленная прошлым летом электрическая люстра. Собравшиеся были хорошо одеты и явно нервничали. Женщины поправляли свои узкие юбки и глядели на сцену из дальнего конца зала; мужчины снимали вечерние пиджаки и говорили о делах насущных. Сигаретный дым тянулся полосой серебристого тумана, заливая собою душный воздух вместе с запахом духов, одеколона, и табака, который, как гласили слухи, скоро будет выдаваться только по карточкам. Ничего особенного в собравшихся гостях не наблюдалось, хотя было и видно, что многие надели свои лучшие наряды на этот вечер. Понимание того, что вскоре каблуки придется сменить на рабочие ботинки, а шляпки — на заводскую кепку, понятным образом вселяло желание красиво приодеться напоследок. Джон вырядился только лишь по настоянию Мими. Его обычную форму, состоящую из брюк, подтяжек, свободной рубашки и пары потертых туфель ему пришлось сменить на тесный вечерний костюм-тройку, в котором он выглядел лет на пятьдесят старше. Костюм этот принадлежал его почившему дяде, и не понятно, почему Мими решила сохранить нечто настолько уродливое. Куря и жалея себя, Джон позволил Мими протащить себя сквозь толпу. Она приветствовала нескольких женщин, что тревожно крутились вокруг своих мрачноватых мужей. «Как здорово, что мы увиделись!», — повторялось снова и снова вместе с поцелуйчиками в щеку; а потом в сторону Джона: «ох, какой же ты вырос красавец!» Мими подтолкнула его в бок. «Спасибо», — угрюмо ответил он. На дворе было всего лишь восемь часов, однако комната была уже плотно заполнена людьми. Несомненно, утреннее послание Чемберлена спровоцировало цепную реакцию в рядах Ливерпульского среднего класса: общайтесь, знакомьтесь, пока можете! Война никого не ждет! Джон оставил себе мысленную заметку насчет этой фразы; её можно использовать во вторничном выпуске. Пока он высматривал кратчайший путь до барной стойки и обратно, на глаза попались знакомые белесые волосы. Прежде чем он успел выскользнуть, рука Мими ухватилась за его локоть. «Джон, — процедила она сквозь улыбку, — пожалуйста, никуда не убегай. Оркестр выходит на сцену с минуты на минуту». «Я ведь все еще торчу здесь, так ведь? , — напомнил ей Джон, — Тем более, я не соглашался околачиваться тут весь вечер». Бросив на него сердитый взгляд, она сказала: «Следи, пожалуйста, за речью. Не забывай, где находишься». Видимо, в поле ее зрения попался Пит, ибо рот ее изогнулся в той забавной манере, как если бы у нее были плохие новости. Джон непонимающе нахмурился. «Ох, ну что ж, — пробурчала она, — только не забудь вернуться, чтобы проводить меня». Слыша приближающийся гогот Пита, Джон слегка воспрянул духом. «И кто же это тут такой?», — сказал он Питу в ухо. Развернувшись, Пит явно повеселел, скалясь. «О, поглядите-ка кто нарисовался, — ответил он, — я уж было думал, ты будешь печатать флаеры, или как сумасшедший набирать свои текста на утро». Джон только было собирался раскрыть рот, как заметил, что было надето на Пите. Неуютное молчание заставило того неловко поправить бесстыже сияющий золотистый значок на лацкане. «Прошло девять часов, — мертвецки спокойно отчеканил Джон, — какого черта случилось с нашим уговором?» Светлое лицо Пита моментально залилось краской. «Да ладно, Джон, — пробормотал он, — это все из-за мамы, понимаешь? Я же старший в семье. Вроде как должен подавать пример». Значок в виде якоря, обвитого веревкой, означал то единственное слово, что Джон ненавидел больше своего собственного имени. «Так ты решил бросить все, чтоб съебать за океан, значит?, - выпустив струю дыма Питу в лицо, он добавил, - Предатель». «Как ты можешь так говорить?», — процедил Пит, понижая голос, чтобы никто не развесил уши. Он посмотрел через плечо, прежде чем схватить Джона за руку и оттащить их на пару шагов дальше. Джон сразу же вырвал свою руку из его хватки. Предательство железными щипцами сдавливало горло. «Легко и просто. Ведомый болванчик. Как думаешь, что там ждет в лазурной дали? , — Джон стиснул зубы, сдерживая поток поток злости. — Героизм? Красивая медалька?» «Ты читал газеты, Джон, — прошипел Пит. — Блять, да ты работаешь в газете. Ты и так в курсе, о чем они уже месяцами трещат. У нас нет такой роскоши, чтобы оставаться в стороне». «Да к черту газеты», — сорвался Джон. Люди вокруг удивленно обернулись, кинув в его сторону непонимающие взгляды. «Да не ори ты так», — затыкал его Пит, и Джон пошатнулся, чувствуя как злоба клокочет в груди: «Не приказывай мне что делать, идиотина». Будто бы явившаяся на зов своего непутевого племянника, Мими моментально появилась рядом с ним. Мими взяла его за предплечье. Тот не мог оторвать глаз от этого зрелища — от этого значка. «Джон, — негромко начала она, — оркестр вот-вот начинает концерт. Мы должны позволить мистеру Шоттону занять свое место». Пит оторвался от горящего взгляда Джона. «Все в порядке, Миссис Смит. Извините, что помешал вам». «Не отвечай за меня», — предупредил Джон. Пит отрывисто выдохнул, поджав губы. Чувствуя, к чему идет вся эта перебранка, Мими крепче сжала предплечье Джона. «Джон, пойдем уже, пожалуйста. Хорошего вам вечера, мистер Шоттон» «Да, — ответил Пит после короткого молчания, — и вам. Хорошего вам вечера, в смысле. До скорого, Джон». Мими затащила его обратно в толпу. Резкая боль между пальцев заставила его выронить на пол позабытую сигарету; от нее на среднем пальце осталась темная мозоль. «Невероятно, — думал он в ярости, — невероятно». Он знал Пита с тех пор, когда они были пацанами, бегавшими вокруг Вултона, кидаясь камнями в коров и цепляясь за кузов молоковоза. Они давали слово, как братья на крови, что если однажды они решат сбежать, то отправятся на море. Но уже позже, когда Джон открыл для себя пацифизм, он заставил Пита переделать их клятву так, чтобы флот был полностью исключен из их будущего. Думая об этом теперь, становится понятно, почему Пит так неохотно соглашался. «Но что, если…» «Здесь не может быть «если», — отрезал Джон, — война — это неправильно. И если ты и в самом деле мне брат, ты должен согласиться». Задним числом он понимал, что слепое желание похрабиться однажды погубит Пита. Под имиджем циничного и беззаботного парня, доведенного до совершенства под тлетворным влиянием Джона, всегда был молодой человек, на чьих плечах покоилась ответственность за всю семью. «Глупый, глупый, — думал Джон про себя, помогая Мими пройти через ряд, — глупый Леннон, на один гвоздь ведь всего не вешают»*. Когда все расселись по своим местам, повернув лица к сцене, Джон чувствовал, как душит нарастающее предвкушение, накатывая подобно горячей воде; ощущение, словно он тонет. Какофония звуков настраиваемых инструментов прокатилась по залу сквозь тяжелый красный занавес. Вокруг шелестели разговоры. Джон раскис в своем кресле, стеклянными глазами рассматривая лысину мужчины спереди. Мими ткнула его локтем, чтобы тот сел правильно; не став спорить, он скрестил ноги. Теперь, значит, будет так. Никаких больше Лоттона и Шеннона. Перед глазами стояла картинка его ускользающей юности, будто отбывающий со станции поезд. «Стрельба и кровь, — подумал он, внезапно запаниковав, — вот какое нас ждет будущее». «Мими, — ляпнул Джон, — мне надо идти, Мими». «Ничего подобного». Посмеявшись невпопад, она посмотрела вокруг. «Ты останешься здесь, — сказала она, — и будешь меня сопровождать. Я не хочу терпеть твои детские капризы, Джон. Хотя бы раз в жизни». «Ибо мы будем бороться против зла, — торжественно произносил Чемберлен, — и я уверен в том, что справедливость восторжествует». Джон чувствовал, как накатывает тошнота. «Мне надо идти». «Я серьезно», — сказала Мими, когда начали тушить верхний свет. По предвкушающему залу эхом прошелестели затихшие разговоры. «Ты останешься, — сказала она, все еще умудряясь не выдавать явного разочарования, — мне без разницы, что ты будешь делать потом. Но в положенное время ты должен оставаться здесь». Джон на автомате зажег сигарету. Когда зал погрузился во тьму, он слышал, как громко отдается в ушах его сердцебиение. Он не мог пойти на войну. Смогут ли они его заставить? Армии Китченера* уже давно нет, но кто сказал, что какой-нибудь светлый ум в парламенте не возжелает, чтобы молодежь Британии вновь забилась в патриотической лихорадке? И ведь весь день он провалялся в комнате, смеясь над озвучиваемыми по радио похоронками. «До тех пор, пока война безнравственна, она не потеряет своего очарования, — нацарапал он в своем блокноте, лежа на кровати, — и до тех пор, пока ее рассматривают как нечто вульгарное, она обречена на популярность». Казалось безумным то, что буквально несколько часов назад он пребывал в своих отдаленных от реальности мечтах. «Я могу отправиться на войну», — оцепенело осознавал Джон.