between the devil and the deep blue sea

Занавес раскрылся под звуки аплодисментов. Силуэты на сцене были слишком далеко, чтобы их рассмотреть. Надеясь себя отвлечь, Джон вытащил свои круглые очки и взгромоздил их на нос, надеясь что в темноте никто не увидит его лица. Сценические огни подсвечивали золотистые инструменты в руках музыкантов, что были разодеты в матросскую форму. Офицеры выглядели скорее молодо, будто были только новобранцами. Дирижер, смотревшийся более уверенно, вскинул руки вверх. На секунду повисла напряженная тишина. А потом, он дернул запястьями и оркестр начал играть. Джон предпочитал настоящий черный американский джаз его разбавленной альтернативе, но Гудмен* был разумным компромиссом. Открывающий возглас трубы переходил в гобой; мелодия была довольно бойкой, пианино звучало в такт с контрабасом, гудящим на заднем плане. Музыка, расплывавшаяся по залу, уносила за собою все печали, и Джон позволил себе отдаться в пьянящие объятия джаза. Он курил на протяжении всего выступления. Джон игнорировал раздраженные взгляды, возникавшие каждый раз, как он щелкал зажигалкой. Между второй и третьей песней дирижер представил их как оркестр при военно-морской академии. Это объясняло, почему большая часть парней выглядела совсем как мальчишки. Джон отстранился от реальности. Он понял, что наблюдает за пианистом. Обрамленные темными ресницами, глаза парня почти не сходили с его собственных рук, легко скользивших по клавишам. Джон едва замечал, как громко аплодирует после каждой песни, пока Мими не подтолкнула его в бок, приподняв брови, как бы говоря, «видишь, тебе же весело». Скорчив в ее сторону недовольную морду, Джон вытащил сигарету изо рта и выпустил дым к потолку. Пианист со сцены встал из-за пианино и взялся за трубу. Джон смотрел, как тот начинает играть заодно с медной секцией. В следующий момент, группа переключилась на композицию Дорси*. Мягко и меланхолично завывал тромбон, и каждая нота с легкостью успокаивала измотанные нервы Джона. Он притопывал ногой и нетерпеливо закусил губу. Трубач играл печальное соло, и его хрупкая фигура только подчеркивалась подходящей по размерам формой. Когда последняя дрожащая нота пролетела над затихшим залом, публика взорвалась аплодисментами. Осмотревшись вокруг, Джон был поражен тем, что некоторые люди вытирали слезы с глаз. «Мы же ведь еще только пять минут как на войне», — шепнул он на ухо Мими. Та улыбнулась, и Джон пытался изобразить настоящее удивление. «Веди себя как полагается, мы теперь на войне!» «Перестань, Джон», — по-доброму сказала она. Тем временем на сцене оркестр отвешивал поклоны под затихаюшие аплодисменты. Когда занавес опустился вновь, а свет погас, Джон проворчал, «наконец-то. Теперь можем идти». «О, нет, — Мими посмотрела на Джона, — я надеюсь мне не надо напоминать тебе, что я в…» «В комиссии. Да, да, понял». Джон засунул окурок в пачку и сразу же достал новую сигарету. Под неодобрительный взгляд Мими, он сказал: «Не думаешь же ты, что я смогу высидеть эту херню без папиросы?» «Перестань вести себя так вызывающе, — пробубнила Мими, посмотрев через плечо, а потом, заметив женщину в светло-сером костюме, сказала, — ох, Джоанна. Как я надеялась тебя тут увидеть!» Джон неловко удалился, в то время как Мими была поглощена беседой. Большинство людей вставали со своих мест и шли в другую часть зала, чтобы потанцевать. Он заметил, как несколько мужчин проскользнули в фойе, наверняка чтобы заранее наклюкаться за барной стойкой. Позади него, на сцене, еще один оркестр начал неуверенно играть. Решив, что в его присутствии Мими вряд-ли вдоволь наговорится, Джон пролез через их ряд. Одну руку держа в кармане, а другую на сигарете, он побрел в толпу. Разговоры стали явно приятнее, чем раньше. Каждый, казалось, понимал, что переживать о войне сейчас, на танцах воскресным вечером, было попросту дурным тоном. Женщины смеялись и сплетничали; мужчины валандались без дела и шутковали о «военных усилиях». «Говорят, кабинет министров хотят перетасовать», — говорил работящего вида паренек, отчего его собеседник, усмехнувшись, шепнул: «Чемберлену это не на руку, а?» Ладонь зацепилась за рукав Джона. Обернувшись, он обнаружил Пита, выглядевшего глуповато-робко. «Слушай, — начал он, — о сегодняшнем…» «Даже не пытайся», — отрезал Джон. Уже во второй раз высвобождаясь из его хватки, Джон глубоко затянулся. Пит был последним человеком, кого ему хотелось бы видеть. Он уже ощущал, как его гнев снова всплывает наружу. Этот дурацкий золотистый значок безбожно мозолил глаза. «Ты ведь наверняка понимаешь к чему я, — добивался Пит внимания Джона, — Леннон? Игнорируешь что-ли?» Толпа разошлась по сторонам, открывая вид на группу мужчин. Те были ничем не примечательны, за исключением одного, чей костюм выглядел раза в три дороже одеяний его собеседников. Его волнистые светлые волосы были зачесаны назад, а на лбу его виднелась не по возрасту ранняя морщина. Его и без того широкий рот растянулся в улыбке от чьего-то замечания, а вздернутый мальчишеский нос казался неуместным в сочетании с глубоким, оценивающим взглядом; взглядом, что пройдясь по лицам в массе людей, зацепился за Джона. «Слушай, мне жаль, — говорил Пит, — но ведь все-таки это хорошее дело, сражаться за страну. Ты же понимаешь, что я прав». Ряд белых матросских бескозырок змеился через окружающую суматоху. Джон наблюдал, как музыканты, вежливо улыбаясь на комплименты, растворялись среди своих зрителей. Он лениво поднес сигарету к губам, подумывая, где бы найти того пианиста с темными глазами… «Я в эту чепуху не верю. Хорошо, игнорируй меня сколько влезет, но я…» «Да знаю я, что ты делаешь, — Джон взглянул на Пита, — ты сдаешься. Играешь в эту игру. Ну ладно, замечательно, но меня ты передумать не заставишь». Лицо Пита стало пунцово-красным. «Я-то может и не заставлю, а вот суд вполне может». Что-то, должно быть, промелькнуло на лице Джона, отчего Пит шагнул назад, выглядя неприятно самодовольно. «Журналюга». «Карикатурщик, — поправил Джон, — какой еще суд?» «Ты свою же газету что-ли не читаешь? , — Джон лениво пожал плечами, на что Пит закатил глаза. — Да боже мой. Будут трибуналы. Ну знаешь, чтоб вычислить симулянтов». «Я не симулянт», — гневно начал Джон. «Придурок, я это разве сказал?» Игнорируя взгляд проходящей мимо женщины, Пит стиснул зубы. «Это чтобы, знаешь, отделить зерна от плевел. Немцы делают солдат, как на конвейере». А это звучит как идея для зарисовки. «Пускай хоть затыкают меня раскаленными иголками, — гордо заявил Джон, — я им не дамся». Пит поднял глаза и заметил кого-то у Джона за плечом, помахав рукой в приветствии. «Там моя сестра. Будь осторожнее, Джон, ладно? , — его лицо стало непривычно серьезным. — «Не наделай глупостей». Джон косо на него посмотрел, «Мне тут придется батрачить за двоих, а? Раз уж ты у нас решил стоить из себя Капитана Ахава»*. «Кого? Ладно, мне пора идти, — он похлопал Джона по плечу, — давай, пока». «Пока», — кисло ответил Джон. Он уже начал подумывать о том, чтобы с криками сбежать из зала, как в его сторону двинулась чья-то фигура. Это был тот мужчина в богатеньком костюме, весь настороженно-взбудораженный. Он вальяжно держал сигарету между пальцев, будто бы то была коктейльная вечеринка, а не весьма печальный, не в обиду Мими, повод для сбора средств. Когда он остановился напротив Джона, тот вспомнил, что все еще стоял в своих нелепых очках. Джон сразу же стащил их с лица. «Добрый вечер». Голос незнакомца казался глубоким и поставленным, запечатляя собою всю суть сливок британского общества. Если его и призовут, тот вне всяких сомнений сразу получит чин повыше. На его лице промелькнула непонятная улыбка. «Не думаю, что мы встречались». «Однозначно нет», — проговорил Джон. Он сделал длинную затяжку, клубами выпуская дым. Переложив сигарету в левую руку, незнакомец протянул свою правую Джону для рукопожатия. «Брайан Эпштейн». Можно было бы легко выкрутиться из этой ситуации, притворившись деревенским дурачком; тот парень выглядел так, будто бы сыпал стофунтовыми купюрами, в ужасе убегая. Хотя было нечто особенное и неожиданное в том, чтобы встретить столь странного человека на подобном мероприятии, так что Джон пожал его руку в ответ. «Джон Леннон. Очень приятно». «Да, — сказал Эпштейн, очевидно не зная, как ответить. — Оркестр академии весьма неплохо выступил, не правда ли?» «Бульварный джазик», — невозмутимо сказал Джон. «Какой интересный, однако, комплимент, — Эпштейн будто бы был готов рассмеяться, но вовремя замолчал. Он быстро облизнул губы. — Я вас тут раньше не видел. Любите музыку?» «Не более, чем кто-либо другой». Выдыхая дым, Джон подслеповато всматривался в толпу. Люди сбились в маленькие кучки; теперь уже не было шансов найти того пианиста. Отчего-то Джона эта мысль раздражала. «Интересно. Я сам занят в театре, — вежливо сказал Эпштейн. — Плэйхаус. Вы его, наверное, не знаете?» Джон удивленно взглянул на него. «А, нет. А чем вы там заняты?» «Я постановщик, — гордо тот сообщил, — впрочем, меня только недавно назначили. Так уж вышло, вы первый, с кем я заговорил за этот вечер». «Я почтен,» — сказал Джон. «Я рад, если это так», — ответил ему Эпштейн. Несмотря на первоначальный интерес, Джон ощущал как отвлекается. Он замечал мужчин с бокалами шерри или виски; женщины же предпочитали вино. Большая часть публики танцевала парами в центре зала, в то время как группа неуклюже играла You Made Me Love You*. Джон уже начинал раздумывать, как бы поскорее добраться до выпивки, как Эпштейн снова спросил, — «А чем занимаетесь вы, Мистер Леннон?» Тот готов было ответить, что «Мистер Леннон — это мой батя, а меня называйте Джон», но что-то заставило его сдержаться. «Я политический комментатор», — ответил он, не выпуская сигареты изо рта. «Понятно. Обозреватель или редактор?» «Карикатурист. Не против, если я схожу за напитком?» Эпштейн удивленно моргнул. «Оу. Нет, конечно не против». Они обернулись, чтобы взглянуть на двойные двери, ведшие в фойе. Видимо, гости решили пройти путь от мира до войны со стаканчиком чего-нибудь покрепче в руках. Ощутив себя неприятно вежливо, Джон пробормотал, — «ничего не хотите?» К его ужасу, Эпштейн потянул руку в карман. «За мой счет,» — раздраженно отметил Джон. Эпштейн покраснел. «Я не имел в виду, что…» Толпа напирала со всех сторон. Джон, дернувшись, двинулся в сторону фойе. Сигарета смолила меж его сжатых зубов, оставляя дым в его каштановых волосах. Мысль о холодном пиве делала существование куда более сносным, хотя и Мими не даст ему покоя за распитие чего-то настолько плебейского на подобном мероприятии. В тот же момент, как он ступил в фойе через порог дверей, стало ощутимо прохладно. Кто-то оставил одну из дверей холла открытой, так что холодный сентябрьский воздух проникал в помещение сквозь стену дыма и парфюма. Вокруг кипели разговоры, пока Джон протискивался сквозь толпу. Где-то на фоне веселенько играла Don't Be That Way*. «Шевелитесь», — пробурчал Джон, локтями расталкивая свой путь; а потом, смягчившись, «извините, господа». Так или иначе, комната превратилась в импровизированный шведский стол с закусками со всех сторон. Бармен пересекся с Джоном взглядами, приподняв бровь. Сквозь вездесущий шум, Джон жестом попросил два бокала. Поняв, тот кивнул и удалился, чтобы выполнить заказ. Джон прильнул к барной стойке. Тревога стояла комом в горле. Он глядел на миску с арахисом, пытаясь думать хоть о чем-то, чем угодно, кроме черной тягучей массы в своей голосе. Кровь, кишки, слава. Ах, Британия! Будто бы вовсе не воображаемые трубы ревели над раскуроченным полем боя. Ужал накатывал, словно волна. Он уткнулся лицом в ладони. «Господи». «Иначе и не скажешь». Джон развернул лицо в сторону, отчего челка упала на один глаз. Пара неподвижных темных глаз глядела в его сторону, а обладатель их выглядел слишком уж юно, чтобы гулять после комендантского часа. Однако когда он заговорил, голос его был глубоким и медленным, хотя и слегка неуверенным. «Небось скоро будут набирать рекрутов?» Сложив руки на стойку, Джон окинул парня взглядом. «Прошло же только девять часов», сказал он, будто бы это что-то меняет. «Как будто их это остановит, — ответил тот, — слышал про военное министерство? Нам еще повезет, если нас не призовут до конца недели». «Да уж, — сказал Джон, отчего-то почувствовав тошноту, — повезет». «Вот, держи». Бармен поставил перед ним два стакана виски с колой. Джон нашарил в кармане пару монет, ляпнул что-то в благодарность и зашагал обратно в зал.