Луна, Звезда и некоторые подробности

      — Что-то не нравится мне этот караванщик, — говорит Бьяри, и сплёвывает в песок. — Заманит нас в засаду, вот как пить дать.       — Какую засаду, пьяная твоя морда? Кому мы вообще нужны? Везли бы что-то путное…       Бьяри ругается в усы, но замолкает. Холдирр прав. Путное они, конечно, везут, но знать об этом никому не надо, особенно учитывая, что помещается это «путное» у Холдирра в кармане, а вот нервничать — только внимание привлекать…       Упомянутый караванщик едет впереди, как и положено, шагах в дюжине от десяти недов, которых сопровождает.       Каймер, конечно же. Вдобавок, безродный, если Бьяри хоть что-то понял: никаких закорючек на одежде. Ну, а кто ещё в своём уме будет изучать здешние тропинки, петляющие между скалами? Только тот, кому нормального дела не нашлось.       Чёрные волосы караванщика выбелены то ли известью, то ли вулканическим пеплом, доспехи из костей каких-то тварей, а уселся и вовсе на эту утробу с рогами, от которой вонь хуже, чем от дохлого хоркера.       Бьяри морщится, переглядывается с Орвасом. Тоже каймер, конечно, но из Хлаалу. Кажется, его Дом им недоволен, но какая ко всем рьёклингам разница, что там происходит среди проклятых меров? Толку от этих двоих — один знает местность, а второй поручился, что всё пройдет мирно. Бьяри всё равно, ему кажется, что стоило бы, конечно, выбирать тщательнее, но всё, что им с отрядом нужно — это добраться до Стенающей Крепости так, чтобы ни один длиннолиций ублюдок не всадил им по стреле в спины.       Местность вроде как под контролем своих. А вроде как у каждого паршивого гриба могут внезапно отрасти руки с кинжалом, или что похуже. На какой вообще доброй земле растут грибы, что выше твоего роста? Грибам положено быть в похлёбке. Или у ведьмы на носу. А теперь получается, что мало того, что всё здесь залито и нордской, и каймерской кровью, так ещё и смотреть тошно по сторонам. Хоть снега нет.       Отряд движется довольно споро.       Торговые караваны здесь не редкость, маршрут, вроде бы, известен, только в том и дело, что Холдирр, видите ли, не хочет светиться. Хотел бы — присоединился к любым торговцам, что тащатся через Обсидиановую Теснину или через МутГнаар, даже не смотря на оккупацию. Только вот светиться ему, видите ли, не надо, потому всем приходится скакать по горам, как козлам. Бьяри бы всё высказал, но так уж вышло, что все слушают Холдирра.              Стоит солнцу сесть, караванщик объявляет привал.       Орвас Ильмен нервничает. Если недам не нравится только караванщик, то ему не нравится всё. Сами неды, приказ мастера удостовериться, что они прибыли на место и главное, что довезли то, что должны (узнать, что именно — его, Орваса, задача, а как? КАК? Не по карманам же у них шарить!). Груз — какой-то артефакт, наверное- официально вообще не существует. Незнакомый караванщик даже на руку.       Орвас садится рядом с этим типом, всяко лучше сидеть с кем-то своей расы, чем с недами. Заняться расспросами можно будет. и потом. Еще есть время в запасе. Пусть неды пока друг с другом общаются.       Кто погорячее и вовсе бы счёл, что стоило бы попробовать их перерезать ночью, да проку? Начнешь с одного, остальные тебя самого…       Караванщик сидит у собственного костра, чистит кусочком шкуры нетча нож, насвистывая пару тактов, которые кажутся знакомыми… Неплохой нож, даже очень. С гербом. Вроде, такой же — на руке вытатуирован…       Орвас присматривается внимательнее.       — Ты из дома Мора?       Ответа нет. Караванщик продолжает делать, что делал. Он довольно молод; лицо у него, конечно, загрубело от пепельных ветров, вряд ли он так уж часто пользуется маской, что приторочена к седлу кагути — но возраст еще читается. Крупные, чётко вырезанные губы, глаза раскосые, редкие. Хмурый какой-то.       — Мог бы и ответить, — Орвас обиженно кутается в накидку. Он, между прочим, из Хлаалу. Ну и что, что они торгуют с недами, а не душат их на перевалах, как Дрес! Надо как-то уживаться.       Караванщик опять насвистывает всё ту же мелодию. Где же Орвас ее слышал…       — Ты не из дома Мора. Мора богаты. А ты… откуда у тебя это вообще? — не получая никакой реакции, Орвас чувствует, что срывается. Что холод, грязь, нервы и неды — ОСОБЕННО ТРЕКЛЯТЫЕ НЕДЫ, забери их Мефала! — его довели. — Небось спёр где-то кинжал, а потом решил себе и наколку сделать, как на нём, авось за благородного примут? То-то весь расписной!       Караванщик поворачивает к нему лицо. Смотрит. Молча.       Потом убирает нож в ножны и идёт проведать своего кагути.       Орвас злится. На себя, на него, на весь белый свет, на то, что опять придётся спать на земле.       Луны вверху вдобавок слишком яркие. Всё не так.       Не так.              Утро — холодное, промозглое. Забрались высоко; ветер дует осенний, поганый.       Завтракать приходится солониной. Лошади недов не очень здоровы, гуар Орваса мёрзнет, и только кагути чувствует себя хорошо — трусит и трусит вперёд, периодически довольно вонюче хрюкая.       Дороги попросту нет. Караванщик ориентируется по форме скал, по деревьям и грибам, по каким-то одному ему известным приметам.       Выходит, внезапно, на узенькую тропку, по которой ведёт всех вверх, серпантином, вдоль пропасти — внизу даже не видно, что именно, столько поднимается стылого пара.       Неды переругиваются, успокаивают лошадей. Тропинка не такая уж узкая, но больше одного всадника сразу не пропускает.       — Не советую вам разговаривать здесь, — подаёт голос караванщик. Он растягивает слова, на просторечный манер глотает согласные. Невозможно слушать. Деревенщина! Орвас только убеждается в том, что вечером был вполне в своём праве, выместив на нем плохое настроение.       — А что нам, уже и поговорить нельзя? Не вижу, чтобы тут были камни или что!       — Холдирр, может, послушаешь? Мы платили за свою безопасность.       — Заткнись, если хочешь. А я спою! Это теперь наша земля. Что хотим, то и будем делать, ясно?       Он не видит, как на равнодушном лице караванщика на секунду мелькает улыбка настолько дрянная, что за такую в любой таверне бьют сразу — и получают сдачи.       Холдирр орёт какие-то глупые куплеты, надрываясь, безо всякого удовольствия, и замолкает, посадив глотку. Пьёт, какое-то время едет молча. Потом опять разевает пасть, и после первого же двустишья вдруг хрипит и валится с лошади.       Орвас, едущий за ним, пригибается к шее своего гуара, шипит и ударяет того пятками — гуар срывается с места и раскачиваясь, бежит вперёд. Неды ничего не понимают, толкутся на месте, ругаются и падают один за другим, пока не понимают, что в стене — отверстия, из которых летят какие-то странные дротики, реагирующие за звук.       Затихают — пять из десяти мертвы, из них на дороге лежит только Холдирр.       Бьяри подбирает его тело, взваливает на лошадь и едет вперёд. Больше всего на свете он жаждет выпустить каймерам кишки, но когда они оказываются на плато все вместе, караванщик смотрит ему в глаза и говорит, что предупредил.       Двемерская ловушка, поясняет он дальше. Никто не знает, что она тут охраняет.       На следующий день гибнет Оруф — словно бы случайно попав с утра своре никс-гончих, явно защищавших свою территорию. Караванщик пожимает плечами — он же говорил, не стоит справлять нужду поодиночке, особенно в той стороне.       Он же _говорил_. Да недоговаривал…       Бьяри берёт его за грудки, встряхивает — тот невозмутим, как будто укурился корня трамы. Бесполезно. Бьяри это понимает и принимается за Орваса, но что Орвас может сделать? Из всех, кто соглашался идти через горы, этот… как же его зовут… этот подонок в костяных доспехах брал самую низкую цену. И вроде бы, имел рекомендации.       Ничего не остаётся, как идти дальше, сворачивать поздно и некуда. Осталось всего два дня пути, и с середины второго уже будет виден Моурнхолд. Отряд мрачно пробирается вперёд, добираясь уже до самого озера, когда начинает смеркаться.              Лагерь разбивают наскоро, не зажигая костров.       Ночью в одежду к Снорри забирается ядовитый паук, а Унгар почему-то блюёт кровью до самого рассвета, хотя ел то же, что и все. Бьяри не лекарь, он понимает мало: только то, что их теперь осталось трое против двоих, и придётся задержаться, чтобы выкопать могилы, потому что камней, как вышло для Холдирра, уже недостаточно.       Почва каменистая, дрянная. Работа занимает не так много времени, но когда она окончена, Бьяри на взводе.       Он видел, что караванщик всю ночь спал, но это его не останавливает.       Он подходит к нему, кормящему кагути, без замаха ударяет кинжалом — и отлетает назад, оглушённый разрядом электричества.       Пока кольцо или что у него там набирает заряд, караванщик успевает выхватить меч, подходит, чтобы нанести удар — Бьяри ловит клинок своим, поднимаясь, сбрасывает соединение, уходит — меч у него покороче, это даже не так плохо, суметь бы сделать всё быстро — только вот караванщик умнее. Провоцирует на атаку, а потом — Бьяри сам не знает, как так выходит — блокирует её, выдёргивает у Бьяри меч и его же загоняет тому в горло — своим парируя удар того из недов, что подскочил Бьяри на помощь.       Всё кончается так быстро.       Поднимающееся в зенит солнце освещает пять тел на поляне на высоком берегу над озером. Два подготовлены к похоронам, а три ещё нет — и никогда не будут. Караванщик наклоняется над Бьяри, что-то ищет у него за пазухой. Потом отстёгивает увесистый кошель от его пояса, крепящийся особым образом.       — Во имя Азуры! Что я скажу своему господину… — шепчет Орвас, пятясь от караванщика, спрятавшего меч и приближающегося к нему.       — Нет, — негромко говорит тот, внезапно утратив свой чудовищный говор. — Азура здесь ни при чем. Тебе так нравится золото? Возьми его побольше. Донеси всё. Может быть, предки тебя не увидят за его блеском.       Он отдаёт в руки Орвасу мешок — смотрит в глаза, зацепляя карабин тому за пояс.       Потом резко толкает купца вниз.       Равнодушно ждёт, пока не раздастся плеск, разворачивается и уходит, даже не оставшись посмотреть, как Орвас Ильмен из дома Хлаалу тонет.              Перед тем, как первая хищная рыба вцепляется ему в ногу, Орвас вспоминает две вещи.       Первая — та мелодия. Это же гимн. Гимн, который… такой оборванец знать просто не может, он звучит лишь раз в году на закрытом празднике в Доме Наёмных Убийц, его и сам Орвас услыхал только потому, что случайно сопровождал своего господина…       Второе, что Орвас вспоминает, пытаясь отцепить от пояса — мешок, а от своих рук — проклятых рыб — это имя караванщика.       Кажется, Неревар.       Да… точно.       Но это уже никак не может ему помочь.