Луна, Звезда и некоторые подробности

      Все собрания на этот день закончены.              Храм Морнхолда, Стенающей Крепости, — величественное даэдрическое святилище, обстроенное многочисленными подсобными и культовыми сооружениями — царапает ночное небо когтистой лапой верхней площадки, на которой горит традиционная жаровня. Храм высок, к площадке ведёт достаточно переходов и ступеней, но холодный воздух там, наверху, и прекрасный вид стоят того.       Пройти туда дозволяется немногим, но для капитана Неревара, конечно же, делают исключение.       Этот мер с самого появления в Морнхолде, который был обязан ему слишком многим, стал сенсацией, потому каймеры разделились на две примерно равные группы: одни боготворили его и хотели услужить, другие относились с презрением, как ко всем героям, в которых боялись поверить слишком сильно. Выбрать что-то среднее, казалось, противоречило самой натуре этого народа.       — Ты даже не пытался скрыть своих шагов, сын двух домов, — произносит женщина, расположившаяся у перил той части площадки, что больше напоминает открытый балкон. Пять пальцев-стен-колонн из красного камня окружают каменный диск неравномерно, испещрённые узорами, благодарственными надписями молящихся, отметками о проведении служб… как в любом храме.       Женщина одета слишком легко для этой зимней ночи. Но она никогда не носит тяжёлых одежд. Рыжие волосы распущены, небрежно рассыпались по плечам — утром, на собрании, её причёска была такой сложной. Но эта встреча далека от официальности.       — Зачем бы мне скрывать что-то от той, что смотрит дальше, чем иные проживут?..       Неревар поднимается по ступеням и встаёт возле жаровни, согревая руки. Так не делают со священным огнём, но у него это выходит естественно, словно ему как раз можно — и отчего бы нет. Одет он просто: даже героям и капитанам появляться в храме с оружием зазорно. Чёрная коса, отмытая в кои веки от золы, спускается почти до лопаток.       — Ты прав, — мурлычет женщина. — Я вижу и говорю. Или НЕ говорю, но вижу… всегда.       — И что ты видишь?       Женщина потягивается, лениво, как разомлевшая на солнце никс-гончая. На собрании, что решило столько многое, она молчала. Вернее, говорила ровно столько, чтобы обозначить себя и свой статус, но не свои мотивы. Её маленький клан — не такая уж большая сила сам по себе. Если не задумываться от том, откуда он взялся.       — Чрезмерность… — голос вкрадчив, контрастируя со смыслом слов. — У всех… кого ты собираешь вокруг себя, НереварИндорил, есть одна черта, которая их погубит — они не могут насытиться сполна. Так же, как ты сам. Так же… как я.       — Это предложение союза?       — Скорее признание его неизбежности. У меня мало людей, Неревар. Но моя магия сильна.       Женщина подходит к нему поближе. У неё странное имя, Альмалексия, не каймерское, хотя из всех рас она ближе всего к велоти. Многие татуировки тоже чужие, неясные. До конца никто так и не знает толком, кто она и каковы границы её сил.       Неревар убирает от жаровни руки и просто ждёт — смотрит, насколько сильно она сократит дистанцию.       — Ходят слухи, сам Боэта поучаствовал в твоем рождении.       — А лорд Молаг Бал наблюдал за ним, своим дорогим врагом, — смеётся женщина.       Пламя пляшет, блики делают рыжие волосы его осколками — огонь, вылившийся из чаш, в которых заперт, решивший побыть свободным. От Альмалексии пахнет благовониями, водой и цветами реки, что течёт внизу. От неё пахнет Морровиндом.       — Ты ведь знаешь, что это такое, — женщина становится серьёзной, подходит ещё на шаг. — Ты знаешь. Сны наяву, которые приходят изнутри тебя самого, находящегося за пределами ощущений.       Узкая татуированная ладонь ложится с левой стороны груди Неревара, одетого лишь в короткую тунику и сандалии, слишком горячая даже сквозь ткань.       Интересно, нарочно ли Альмалексия раскалила свою кожу, чтобы дотрагиваться стало болезненно?       — Понятия не имею, — лжёт Неревар, перехватывая её запястье. Ладонь жжёт. Ну и пусть. — Ты дитя даэдра. Что я могу знать о подобном?       — Тело так обманчиво. Пытается солгать и в то же время не может. Ты не до конца понимаешь, кого видишь перед собой, а я не до конца понимаю, кого вижу я… хотя в обычных душах не так-то много загадок. Я слышала, ты рождён от беглянки из богатого дома и глупца-следопыта, а воспитан пустошами.       — Велоти любят болтать.       — И всё же?..       — Зачем придавать столько смысла рождению? Это лишь начало пути. Важен путник.       Альмалексия улыбается. Перехватывает руку уже ему, разворачивает ладонью, ведёт по ней острым ногтем. Потом начинает загибать на его руке пальцы.       — Так думают все, кто вокруг тебя: этот мальчик-учёный, лишившийся всего, что имел. Смотрящий на него безумец со своими песнями, который не имел ничего и никогда. Твой возлюбленный политик, который уже догадывается, что за кагути пытается приручить. Генерал, для которого божества — лишь цели, обозначенные на карте завтрашнего похода. Все они хотят больше, чем судьба им отмеряла. И достаточно сильны, чтобы взять её за горло. Вот этим кулаком. Твоим кулаком, Неревар.       — Чего хочешь ты?       — Это так просто… — Альмалексия поглаживает ему большой палец, потом надавливает под ладонью, заставляя разжать руку, проводит вдоль линии жизни на ней языком, наклонившись.       Это такой старый жест. Настолько древний, завязанный на колдовство самой зари времен, что Неревар хмурится: на подобный запрос отвечать нужно чётко и сразу. И если кто-то не понимает этого, то глупец, что связался.       -…я хочу своего места. У даэдра часто случались потомки, но не всем везло. Я заперта здесь, внизу, на Нирне, никто не позволит мне подняться выше; Обливион слишком близко, остальное — чудовищно далеко… что ж, но нужно ли позволение, Неревар?       — Нет.       — О, это ответ, который хочется слышать. Ты уже идёшь вверх. Ты хан нескольких племён кочевников, тебя уважают три из шести Домов, а если ты сложишь еще несколько черепов недов у огней этого храма, остальные каймеры будут твоими. Я могу быть глазами твоего сердца. Могу советовать и участвовать в битве. — Альмалексия говорит, в то время как индорилец гладит её по лицу, ловит за подбородок, прижимает губы, но она продолжает произносить слова, улыбаясь. -…Могу даже отвести гнев своего отца и некоторых других принцев, если ты попросишь об этом. Ладонь крепка и хороша, Неревар, но сможешь ли ты взять меч… без этого?..       Айем прикусывает ему большой палец, позволяет тому попасть себе в рот, позволяет Неревару перевести ладонь себе на горло. Потом пытается сбить её — впрочем, без особенного успеха. Реакция у индорильца слишком хороша, и Альмалексия оказывается пойманной сама.       Нужно ли позволение?       Нет. Никто не спросит о нём и никто не даст его.       Айем и дразнит, и сопротивляется. Сама не знает толком, в чём больше игры, а в чём правды. Подобных ей не завоёвывают, не согревают, не добиваются долгой осадой. Дочь Боэты не знает, победа или поражение на самом деле доставят ей большее удовольствие.       Изображение Отца-Матери смотрит на неё с одной из колонн. Трое «добрых» даэдра — чем они милостивы и добры? Тем, что помогают плотнее связать тайны? Тем, что указывают своему возлюбленному народу двойную сторону всего на свете? Учат обманывать, произнося сладкие речи, полные вкрадчивой прелести и сияющего тумана, чтобы затем вонзить жертве кинжал в спину?..       Никто из людей и меров не понимает, чему и кому именно молятся велоти.       Сейчас истинная магия даэдра звенит в воздухе, звенит в ушах; Альмалексия не стесняется, видя, что индорильский выскочка способен выдержать её давление, которое становится всё сильнее. Схватка не имеет особенного внешнего проявления; перехваченные руки, дрожащее пространство, пот, смывающий ритуальную краску, смешивающийся там, где тела поневоле касаются друг друга. Усмешка Айем из торжествующей становится всё более натянутой, обращается гримасой; зрачки бегают во всё большем недоумении. Почему он не склоняется, не кричит от боли, почему он почти спокоен?..       Лицо Неревара в моменты напряжения всегда подобно маске — чётко вырезанные губы кривятся презрением, скулы остры, а глаза — хочешь ли ты смотреть на солнце или раскалённую лаву? Обожжёшься, сам не зная, чем именно. И всё же, Альмалексия смотрит.       Отступает на шаг назад, а потом ещё, оказываясь прижатой к одной из пяти колонн.       Подаётся ли, желала ли этого? О, нет.       В её оскале не зов, а вызов, но Неревару плевать: в самом главном она не ошиблась. Им всем нужно куда больше, чем мир мог бы предложить по-хорошему, и ради того, чтобы забраться наврех, они готовы оттолкнуться от любой пропасти. Даже быть побеждёнными.       Медленно, очень медленно, воюя за каждую толику расстояния, Неревар прижимает её запястья к стене, сводит вместе над рыжей головой.       О, какой у Айем взгляд — порезаться можно, да и ладони жжёт, только ничего это не решит… Неревар освобождает себе руку — Альмалексия пытается выдернуть и свою, успевает ударить острыми ногтями по плечу, но оказывается снова пойманной. Неревар упирается ей коленом между бёдер, заставляя их чуть раздвинуть, гладит свободной рукой грудь, бесцеремонно стягивая вниз лёгкое одеяние так, чтобы ткань нарочно сильно задела тёмные соски. Опускает руку вниз — рыкнув, потому что женщина ещё не сдалась, подаётся вперёд, кусает его у основания шеи, зубы у неё острые, и сдерживаться ей неохота, потому Альмалексия, слегка шалея, слизывает с ранки кровь, не замечая, что следует тому же ритму, что задают вторгающиеся в её лоно пальцы. Ей мало. Ей хочется куснуть также за ухо, потянуть зубами за серьгу в нём, прикусить жилку на шее. Вернуться к метке на коже, рождающей алые капли.       Может быть, индорилец сумел одолеть её внешне. Выигранный бой зачастую значит достаточно мало. Неревар, впрочем, достаточно умён, чтобы понять: дать дочери даэдра получить свою кровь сейчас было опрометчиво.       Ну что же; вопрос был задан. Следует ответить.       Неревар резко разворачивает её к себе спиной, толкая вперёд, к перилам, заставляет опереться на них, сдёргивает остатки юбки из полос ткани и цепочек, оглаживает бёдра, снова дразнит пальцами, не входя уже глубоко, только скользя и надавливая, заставляя желать себя вопреки всему.       Так поздно.       Никто не ходит в это время мимо храма, да и кто будет задирать голову, чтобы посмотреть, что происходит на верхней площадке?..       Свет от жаровни даёт глубокие тени.       Альмалексия держится за камень широких перил, потирается о него телом, грудью, тихо, низко хохочет, когда Неревар входит в неё, придерживая за бёдра, бесцеремонно устанавливая так, чтобы было удобнее; больше, чем она ожидала, и это хорошо. Даст что-то почувствовать, даже, если он всего лишь… слишком наглый каймер, а не то, что в нём мерещится. Его лица Альмалексия не видит и не хочет видеть; не желает, чтобы он видел и её собственное. Она смотрит на земли Морровинда, спящие, ещё уязвлённые, разрозненные, и каждый новый толчок, царапающий её кожу о камень, расцветает внутри двойным удовлетворением, глубоким почти до боли… вызывающей всё новые желания.       Достаточно ей никогда не будет; но из всего, что она когда-либо знала, это наиболее близко к насыщению. И Альмалексия прогибается, чтобы принять это, и старается не стонать, кусая губы, но с какого-то момента вскрикивает в голос — руки у индорильца грубые, ужаленные её собственным жаром, жадные, наглые — а повадки и того хуже, да и силы хватает творить, что захочется. Что ж. Какой-то её части это нравится на самом деле, и вскрики тонут в рассветной дымке, поднимающейся с болот, поглощающей эхо, разносящееся в утреннем воздухе.       Пусть знают.       Пусть все знают, пусть это не будет тайной: Неревар заключил ещё один союз. Возможно, один из самых важных и глупых в своей истории.