Кукла

«на больших глубинах? нет, не совсем. удар о скалы? кажется, так…»

      После той ужасной катастрофы, в которой не стало моего отца, прошло вот уже десять лет. Десять лет — целая эпоха, в которой я научилась жить без него, но так и не смогла смириться с его отсутствием. Он был моим мужчиной, моим защитником и другом, без которого я и представить себе жизни более не могла.       Я помню себя тогда — маленькая девчушка с глазами цвета безысходности, полными слез, которые никогда не находили выхода. Холодные, отчужденные и совершенно безрадостные, они отражали мир, который казался мне разрушенным. Мой крохотный мирок, где царили любовь и гармония, превратился в пепел, словно кто-то поджег его ярким огнем горя.       С того рокового дня детство закончилось, и началось суровое взросление — нежданная пора, пришедшая ко мне без приглашения. Поверить в то, что дорогого моему сердцу человека больше не было — трудно. Каждый день я просыпалась с надеждой, что это всего лишь сон, что он вот-вот войдет в комнату с улыбкой на лице и обнимет меня так крепко, как только он умел. Но вместо этого меня встречали лишь тишина и пустота.       Больше никто не будет водить меня в школу по утрам, заплетая причудливые косички на жидких непослушных волосах. Никто не расскажет мне сказки на ночь, а после шоколада не заставит чистить зубы, дабы кариес не появился. Эти простые радости исчезли вместе с ним, оставив лишь горькие воспоминания о том, что было.       Я тоскую по утрам, когда он варил мне молочную кашу в выходные, намазывал бутерброды ореховой пастой и смеялся над моими капризами. Не с кем мне больше смотреть на звезды, заучивая созвездия и рассматривая эти мерцающие тела, которые казались такими далекими и недосягаемыми. Я была заворожена его рассказами о планетах, где девочка, похожая на меня, точно так же смотрит в глубокое ясное небо и мечтает о недостижимом.       С того трагического дня я всегда чувствовала его присутствие рядом. Вспоминала веселые деньки, проведенные с ним. Смотрела старые фотографии — на них родители были настолько счастливы, что можно было позавидовать этой идиллии. Но это всего лишь снимки; увы, они не могут вернуть то время.       Мне все время казалось, будто бы его глаза все еще живы. Они так же мерцают, как и те далёкие звезды. Я была уверена: его звезда загорелась на небе и всегда сияет — ярко-ярко блестит голубоватым оттенком сразу после захода солнца. Она стала моим путеводителем в ночи, напоминанием о том, что он всегда со мной.       Слушая старые кассеты, я погружалась в мир его музыки. Отец всегда включал радио или магнитофон, чтобы прийти в себя после сна и начать день с энергией и вдохновением. Эти мелодии заполняли пустоту вокруг меня и позволяли почувствовать его тепло даже через годы разлуки. Я знала: он живет в этих звуках, в каждом аккорде и каждой ноте. И хоть мир вокруг меня изменился навсегда, в глубине души я хранила его память — как светлую звезду на бескрайних просторах ночного неба.       Наше утро всегда начиналось с маминых блинчиков, золотистых и пышных, пропитанных сладким сгущенным молоком, и папиной манной каши — нежной, без единого комочка, словно облако, щедро намазанной сливочным маслом. Эти ароматы наполняли нашу квартиру, создавая уютный мир, который заставлял меня соскальзывать с кровати и устремляться к кухне, как мотылек к свету.       — Малышка, уже проснулась, а я только хотел тебя будить, — его слова до сих пор звучат в моем сердце, как мелодия, которая никогда не угаснет. Отец был для меня не просто родителем; он был моим героем, моим защитником. В его голосе всегда звучала уверенность, которая обнимала меня теплом и радостью.       Но однажды это тепло исчезло. В тот день летнего солнца, когда я ждала его возвращения из командировки, мир перевернулся. Он должен был вернуться, как всегда, с подарками и историями о далеких странах. Но вместо этого пришла тишина, которая окутала наш дом холодом. Я не могла поверить в то, что случилось. Принять этот факт было слишком тяжело — слишком для меня и для мамы, которая редко позволяла себе слезы. Она хранила свою боль в себе, словно драгоценный камень, который нельзя показывать никому.       Мама и папа часто ссорились из-за его отъездов. Каждый раз, когда он уезжал, я чувствовала, как в нашем доме нарастает напряжение. Папа говорил, что это все ради нас — ради светлого будущего. А мама порой в сердцах клялась подать на развод. Я помню ту сцену: она стояла на кухне с горящими глазами и произнесла слова, которые пронзили меня до глубины души:       — Я уеду из страны, сменю имя и больше никогда не вернусь.       В те моменты мне казалось, что наш мир вот-вот разрушится.       Но потом все успокаивалось. Папа уезжал с обещанием, что это временно. Его слова были как бальзам для нашей семьи:       — Я уверяю тебя, любимая, скоро командировки закончатся, я выработаю стаж и обеспечу нашу семью безбедным существованием.       Он всегда умел найти нужные слова, чтобы успокоить маму и вернуть ей улыбку. Мама снова погружалась в свои дела: после долгого декрета она вновь могла заниматься любимым делом — архитектурой. Я помню, как она усердно работала за столом до поздней ночи, а я наблюдала за ней с восторгом. В детстве мне казалось, что чертежи — это волшебные карты, способные превратить пустое пространство в удивительные здания. Я пыталась внести свои краски в её работу: фломастеры и карандаши в моих руках становились инструментами творчества.       — Кир, доченька, что же ты творишь? — слышала я её недовольный голос, когда она убирала от меня канцелярию. Я понимала свою ошибку — трогать мамины вещи лучше не стоит. Но в тот момент мне казалось, что я просто добавляю немного света в её мир.       Так я отвлекалась от той пустоты, что оставил в нашем доме отец, когда его не было. Мама полностью погружалась в работу, но, несмотря на это, она всегда находила время для меня. Каждый вечер, после долгого трудового дня, она садилась рядом и помогала мне с уроками, проверяла домашние задания, спрашивала о школе. На ночь она заплетала мне косички и с увлечением рассказывала о своих проектах, о том, как каждый новый чертеж обретал жизнь. Эти рассказы были для меня настоящими приключениями, полными ярких красок и эмоций. Я слушала её с открытым ртом, и в тот момент казалось, что мир вокруг нас замирал, позволяя лишь нашим голосам наполнять пространство.       Прошло два года, и вот однажды отец с уверенностью произнес матери, что это его последняя поездка. Он пообещал, что больше никогда не уедет от нас. В такие моменты сердце наполнялось радостью и ожиданием. Я всегда любила его поездки — это была не просто разлука; это были маленькие праздники, когда он возвращался с подарками. Временами я бурчала из-за его отсутствия, но меньше, чем мама. Отец знал, как найти ко мне подход: игрушки были его языком любви. Это могли быть дорогие акварели или фарфоровая кукла в шикарном платье. Я с удовольствием собирала свою коллекцию кукол, и к восьми годам она достигла внушительных размеров.       Каждая кукла была словно отдельная история. Отец соорудил для них целый шкафчик со стеклянной витриной и подставками. Все они были одеты в наряды разных эпох — от викторианских платьев до современных нарядов. На тот момент их было девяносто девять — звучит банально, но это действительно так. Пятого июня папа должен был привезти последнюю, сотую фарфоровую куклу, и я с нетерпением ждала этого момента. Эта командировка отличалась от предыдущих — всего три недели разлуки. Не так много, как раньше.       В середине мая отец должен был улететь в Америку, перед тем как спросить меня о подарке…       — Ну-с, ты уже выбрала для себя подарок? Или список составила? — он хихикнул, усадив меня к себе на колени и обняв. Я задумалась — что же попросить на этот раз?       — Пап, я хочу… — слова застряли у меня в горле. Я не знала, что сказать. Может быть, лучше ничего не просить? Главное, чтобы он вернулся… — Я просто хочу, чтобы ты вернулся обратно домой. Пап, возвращайся поскорее, ладно?       Он развернул меня к себе и поцеловал в лоб.       — Солнышко мое, ложись-ка ты спать. Я обещаю тебе, что обязательно вернусь…       Мой отец был внимательным человеком; он запоминал каждую деталь. Даже то, что я говорила в свои пять лет. Спустя годы он вспомнил о женщине, которая была для меня идеалом красоты — актрисе, запавшей мне в душу.       — Вот как можно быть такой умной и красивой одновременно? Она плекласна. Такая чистая и светлая, — тогда у меня выпал зуб, и я немного шепелявила. Я говорила о Мэрилин Монро — принцессе из тех детских сказок, которые мне читала мама перед сном.       — Солнышко, это же актриса. Они всегда выглядят так в своих фильмах…       — Нет! Мэлилин не такая. Она само совершенство. Ты не понимаешь, пап.       — Ладно, как тут поспоришь с преданной фанаткой Мэрилин Монро? Так и быть, я лучше сдамся, чем буду вступать в спор с моим солнышком, — он улыбнулся мне и протянул мизинец, прошептав: — мирись…       Пятое июня 2007 года.       В воскресенье я проснулась от жары в комнате. Сквозь шторы пробивался яркий солнечный луч, который танцевал на ковре — таком модном… в далеких девяностых. Мама сломала систему: ковры обычно вешали на стены, а она расстелила его на полу и повесила над кроватью плакаты с Масяней. Этот уютный беспорядок создавал атмосферу тепла и надежды. Надежды на то, что наш дом снова наполнится смехом и радостью — как только папа вернется домой с долгожданным подарком.       И все-таки это было превосходное утро, когда мир казался идеальным, а небо пело оды уходящей весне. Потянувшись в постели, я сладко замурлыкала, предвкушая, что еще пять минуточек в компании одеялка не повредят, а напротив, пойдут только на пользу. Я закрыла глаза и позволила себе раствориться в этой уютной неге, когда в голове вдруг проскользнула мысль о бабушкином шкафе. Наверное, они решили передвинуть его в свой единственный выходной, как будто это было важнее, чем наслаждаться моментом.       Жалобно застонав, я все же слезла с кровати. Ступив ножками на мягкий ковер, подошла к окну, чтобы открыть занавески и встретить этот день лицом к лицу. Солнечные лучи обдали меня теплом, и я, словно маленькая птица, взобралась на подоконник, открыв форточку и вытащив свое личико на встречу свежему утреннему воздуху. На улице уже слышался гул машин, а птицы щебетали свои утренние песни. Все вокруг цвело и пахло так, что оставалось лишь наслаждаться этой жизнью и кричать на весь мир о своей любви к нему. Скоро должен был вернуться мой близкий человек.       Папа.       Улыбка расцвела на моем лице при мысли о его добром лице, которое каждое утро будило меня своим нежным голосом.       — Скоро мы увидимся, папочка… — шептала я про себя, словно это могло ускорить его возвращение.       Я выбежала из своей комнаты и побежала на голос матери. Она разговаривала с кем-то по домашнему телефону. Её взгляд был каким-то потерянным и пустым. В такие моменты только беззубая Кирка могла поднять ей настроение — думала я.       — Мама, мамочка… — залепетала я, дергая её за фартук.       Она казалась мне самой красивой женщиной на свете. Угольно-черные волосы были аккуратно убраны в пучок, вокруг которого был повязан небольшой бантик синей ленты. Мама выглядела легко и непринужденно: вместо строгих светлых брюк на ней была юбка-карандаш, а нежно-голубая блузка обрамляла её фигуру. На шее сверкал кулон в форме сердца с нашей общей фотографией — подарок отца на годовщину их свадьбы.       Но сейчас в маминых синих глазах стояли слезы, которые казались замороженными в своем движении. Она втянула в себя воздух и выдохнула его с тихим всхлипыванием. Женщина увидела меня и обняла крепко, наклонившись так низко, что почти упала на колени.       — Мамочка, что с тобой? Тебе плохо? — спросила я в панике, когда она выронила трубку из рук. Я подхватила её и прижала к уху.       — Алло, да, говорите. Это Кира Ярцева, я слушаю… — произнесла я серьезно, как будто готовясь сразиться с тем, кто осмелился расстроить мою маму.       Ничего, вот приедет папа — он вам задаст.       — Кира, Кир, дай мне маму, нужно поговорить насчет Игоря, — раздался дрожащий голос. Я сразу узнала его — это был Стас Исаев, коллега отца. Папа часто приглашал их семью в гости, и со временем я подружилась с их дочкой Евой. Она была рыжеволосой кудряшкой с веснушками на щеках — настоящей зажигалкой во всех наших дворовых играх. Мы вместе ходили в школу, сидели за одной партой и делились секретами первой любви и переживаниями из-за двоек в дневнике.       Эта девочка была моим спутником по жизни, она заняла особое место в моем сердце — туда пускали не всех. Можно сказать, она была избранной. Но сейчас все это казалось далеким и неважным на фоне тревоги матери и напряженного голоса Стаса. Внутри меня закралось предчувствие: что-то не так…       — Мама сейчас не может говорить. Стас, что с твоим голосом? Ты… плачешь?       Вместо ответа в трубке раздалось нечто, похожее на предсмертный хрип.       — Кирочка, дорогая моя… Твой отец… он разбился. Он доехал успешно, почти. Таксист не справился с управлением по пути к дому. Фура… столкновение… — слова давались Стасу с трудом, каждое вылетало из него с болезненным стоном. — Мне жаль.       Что в тот момент творилось со мной, описать невозможно. В грудь словно вбили гвоздь, а затем с корнем вырвали, оставив кровоточащую дыру. Слезы хлынули градом, кожа лица вспыхнула пунцовым, покрываясь зловещими пятнами.       Я обняла маму за талию, и мы вместе разрыдались, не заботясь о том, что наши рыдания разносятся эхом по всему дому. Её синие глаза вмиг приобрели холодный, стеклянный отблеск. В них читалась отстраненность, безжизненность. Мама перестала дышать, чувствовать, жить…

***

      Похороны. Суд над водителем фуры. Все эти мрачные процессы выжали из матери последние силы. Она держалась из последних сил. Даже на похоронах пыталась сохранить остатки самообладания, гладила гроб отца, будто надеясь почувствовать тепло его кожи, но в ответ лишь ледяная окаменелость.       Когда я подошла проститься с отцом в последний раз, сердце разорвалось на части. Я горько заплакала, поцеловала воздух и отвернулась. Как же хотелось, чтобы он просто воскрес, чтобы снова услышать его до боли родной голос…       — Кируша, дочка…       Этот гулкий отголосок отца в голове… Осознание того, что он остался лишь ярким воспоминанием, идеалом мужской красоты — внутренней и внешней, – разрывало на части.       Больше никто никогда не называл меня Кирушей. Мать говорила просто Кира, изредка – Кирочка. Вместе с отцом умерла часть меня – мое имя.       Игорь Владимирович Ярцев. 1972-2007. Помним, любим, скорбим…       Единственное, что уцелело в той аварии, – та самая, сотая кукла. Мне было жутко дотрагиваться до этого хрупкого создания. Она казалась апатичной, и не потому, что сделана из холодного фарфора. Хоть и прекрасна, на ее лице застыла мертвенно-белая улыбка, а воздушное платье, некогда символ нежности, превратилось в цвет траура. Рядом, на комоде, стояла черно-белая фотография отца, опоясанная траурной атласной лентой. Его глаза горели – по-настоящему, как и при жизни. Казалось, он жив, а все происходящее – злая шутка автора, пишущего книгу под названием «Жизнь». Дотрагиваться до куклы мне больше не хотелось. Она была долгожданной, но теперь пугала. Стала символом скорби.       Мама твердила, что отец уехал далеко-далеко и не вернулся. Не бросил, не оставил нас. Просто не вернулся. А я верила, что он где-то живет, наблюдает за мной, ведет невидимой рукой, подсказывает, иногда толкает вперед, указывая верный путь. Верила, что однажды позвоню ему, и он возьмет трубку, сказав, что вот-вот приедет домой. Но игра в глухой телефон оказалась жестокой, и все, что я слышала, – это бесконечные, мучительно долгие гудки. Я больше не могла до него дозвониться. Тишина. Лишь тишина.