Кукла

«назад от праздников ко вторникам, назад от финиша к исходникам»

      Декабрьское морозное утро нежно ласкает солнечным зайчиком мою маленькую комнатушку, словно пытается разбудить меня из сладкого сна. Я приоткрываю глаза и вижу, как зимний свет играет на стенах, создавая волшебные узоры, которые танцуют в такт с моими мыслями. За окном уже слышен гул сирен, которые сливаются с усталым бибиканьем невыспавшихся машин — город начинает новую жизнь в новом дне, как будто оживает после долгой зимней спячки.       Детвора уже готовит санки и салазки, снаряжаясь в тёплые бурки и укутываясь в шарфы, которые завязываются до самого носа. Их смех, как звонкие колокольчики, разносится по двору, и я невольно улыбаюсь, вспомнив о своих собственных зимних приключениях. В центре города вновь восседает главная красавица предстоящего праздника — ёлка, наряженная разноцветными шарами и старыми советскими куклами в костюмах. А к вечеру, когда стемнеет, площадь озарят фонарики, переливаясь огоньками, и под бой курантов вновь прозвучит — с новым годом.       Но почему-то с этим днём у меня не ассоциируется тазик салата Оливье и холодец с его едким запахом чеснока. Я помню, как бабушка всегда присылала нам эту закуску на первый января, и мне приходилось делать вид, что она мне нравится.       Гадость!       Думала я, заставляя себя съесть кусочек за кусочком, пока не оставалось ничего. Холодец для меня стал символом недовольства: замёрзшая с мясом вода, не более того.       Мама же из года в год готовила один неизменный салат — селёдку под шубой. Папа всегда шутил, что её могут есть только гастрономические извращенцы. Его удивление тому, как можно сочетать солёную сельдь со сладкой свеклой, вызывало у мамы фырчание, а он в ответ отправлял ей воздушные поцелуи. Я смеялась над ними, наблюдая за их игривыми перепалками, но внутри всё это время оставалась теплая ностальгия.       Для меня преддверие праздника — это мандарины и маслины, которые папа привозил из заграницы. Они были в дефиците у нас, но для меня это были настоящие сокровища. Жестяная баночка казалась вылитой из золота, а маслины — экзотическим деликатесом. Я помню, как он всегда щерился от удовольствия, закидывая их в рот:       — Милая, просыпайся! — шептал он мне. — Кируша, опаздываешь ведь…       Опять утро. Опять опаздываю. Опять универ.       — А тебя снова нет дома, — шепчу я в пустоту и берусь за смартфон, быстро набирая номер мамы.       С тех пор как папа ушёл из жизни, мама взяла на себя все обязанности. Она уезжала на работу рано и возвращалась поздно. Я долго обижалась на неё за это; оставаться одной в трёхкомнатной квартире было некомфортно. Особенно ночью. Каждый шорох казался пугающим; звуки из кухни становились слишком отчётливыми и зловещими. Я натягивала одеяло на голову и пыталась заснуть, мечтая о том, чтобы снова увидеть утро с мамой рядом.       Но несмотря на расстояние, мы всегда поддерживали связь. Созванивались, общались в соцсетях и выходили в скайп. Каждый разговор был как глоток свежего воздуха; слышать её голос было необходимо. Хоть на пару минут. Узнать, что всё хорошо, пожелать друг другу доброго дня или спокойной ночи — это дарило чувство защищенности и уверенности перед новым днём.       После смерти отца я изменилась до неузнаваемости. Больше не тот забавный пухляш с молочными щеками, который когда-то был источником радости и смеха. Теперь мое лицо приобрело болезненный серый оттенок, словно зима навсегда поселилась в моих чертах. Глаза, когда-то яркие и зеленые, с каждым днем становились все более тусклыми, как будто потеряли свою искорку, а волосы, некогда русые и блестящие, сменились темной копной жухлого сена.       Я резко потеряла несколько килограммов, и вот уже как два года мой вес застыл на одной цифре. Хрупкое телосложение вызывало смешки окружающих: кто-то шутил о том, что я плоскодонка, а другие желали увидеть на весах трехзначные цифры. Я сама уже не знала, как относиться к своему телу. Маленькая, тощая? Ростом не вышла, третьего размера нет — казалось, я не удалась. Пойду повешусь? Нет, не так. Я просто смирилась с тем, что есть. Никто не выбирает, с каким телом ему быть и с каким лицом ходить по жизни. Ставить на себе крест — глупо. Нужно любить себя таким, какой ты есть.       — Хорошего человека должно быть много, — говорила бабушка, когда я в детстве лопала её пирожки один за другим. Эти слова до сих пор звучат в моей голове, как мелодия, которая помогает мне находить утешение в моменты сомнений.       Умывшись наспех и почистив зубы, я вспомнила о том, что не подготовила блузку на понедельник. Свалившись после прочтения конспектов по философии, я ощутила лёгкое беспокойство — радовало только то, что остался всего один семестр, а потом начнется полная релаксация и долгожданные встречи с Евой.       Зайдя на кухню, я вдруг забыла, зачем пришла. Упустив из виду блузку для универа, я включила утюг в розетку и только тогда вспомнила о йогурте в холодильнике. Но упрямый утюг уже оставил коричневый след на ткани.       Елки-палки!       — Это еще мягко сказано! — произнесла я вслух и услышала пробившие часы.       Семь тридцать. А первой парой у меня философия. Черт подери!       В утренней спешке, словно собираясь в бой, я втискивалась в колготки, натягивала толстовку цвета персикового рассвета, наспех прикрывая ее юбкой. В сумку летели тетради, пенал, словно оружие знаний, и заветные купюры на проезд, - пропуск в большой мир. Стремительными шагами неслась в прихожую, на ходу впрыгивая в ботинки, словно альпинист, покоряющий вершину. Шарф, словно теплые объятия, обвивался вокруг шеи, а куртка и шапка становились броней в борьбе с зимней стужей. И вот, я, словно выпущенная стрела, готова была мчаться навстречу светлому будущему, которое, как маяк, манило меня своими неясными, но манящими огнями.       В универе у меня возникали маленькие проблемы, о которых я никому не говорила. Никому, кроме Евы. Она знала обо всем, как будто читала мои мысли, и всегда была рядом, готовая поддержать. Мы учились вместе, хоть и на разных факультетах, но для меня она была единственной подругой, которая вселяла в меня силы идти на этот чертовгребаный предмет — философию. Девять букв, а сколько открытых ран и боли! Каждый раз, когда я думала о лекциях, внутри все сжималось от ненависти. Как бы мне не хотелось избежать этого взгляда, этой ухмылки преподавателя, который казался мне воплощением всех моих страхов.       Александр Павлович Чернышов.       Одно его имя вызывало у меня мурашки по коже. Фамилия, словно шутка судьбы, звучала так, будто предназначалась для шепелявых и картавых. Стоило ему лишь взглянуть в мою сторону — и я чувствовала, как волосы поднимаются дыбом от страха. Хотелось отвернуться, спрятаться, не видеть его снова. Не могу.       — Эфи, я не хочу опять идти туда. Меня просто вывернет от него. Это как… как назойливая муха, которая то и дело зарится на персик. У Палыча явно больной интерес ко мне. Неужели ему не противно слушать меня каждую лекцию? День за днем: «Ярцева… А почему Ярцева молчит? Что, Ярцева, язык в попку засунула?» Все эти его гадкие словечки с моей фамилией на его губах… Яр-це-ва… Бесит аж!       Ева смотрела на меня с широко открытыми глазами, а потом рассмеялась так, что мои щеки запылали.       — Эй, эй, эй, полегче, подруга! Тебе его, я так понимаю, и задушить не стоит, и гроша на следующей паре не дать. Может, он просто раскрыл в тебе какой-то потенциал? Вдруг я права?       Она прервала свои размышления о моих завуалированных способностях в области философии и продолжила:       — Представь, что ты — шоколадное яйцо, будто тебя нет в аудитории. Ты в оболочке из-под киндер-сюрприза с вкусным молочным…       — Я не пойму, ты стала употреблять что-то незаконное? Надеюсь, мне просто показалось…       — Знаешь, я просто пытаюсь помочь! А вот поможет — попомни тогда мое слово! Это же обычный преподаватель, но ты ведешь себя так, будто он тебя будет жарить на раскаленной сковородке… Или на учительском столе. Часом не влюбилась, девчонка?       Её слова заставили меня содрогнуться. Я снова стала той самой мямлей на парах у Чернышова.       Отвращение. Жуткое. Мерзкое.       — Как тебе могло такое в голову прийти? И вообще… мне пора… да… я, наверное, пойду. Увидимся…       Чмокнув Еву в обе щечки, я одернула юбку до самых колен и бросилась к аудитории. Философия ждала меня с открытыми объятиями и острыми вопросами, а я — с трепетом в сердце и легким чувством безумия.

***

      — Ярцева, ты, видимо, в монашки подалась, не так ли? Еще паранджу на себя надень, чтоб и лица твоего стремного никто не видел.       Эти слова, произнесенные с ядовитой усмешкой, словно острое лезвие, пронзили меня. Язва. Язва. И еще раз язва. Ирина Архарова — имя, которое звучало как заглавие гламурного романа, но на самом деле было всего лишь символом поверхностной красоты, к которой я относилась с недоумением и отвращением. Она считала себя самой привлекательной среди первокурсниц, и, надо признать, многие с ней соглашались. Но что стоит за этой оболочкой?       Ирина, с идеальными пропорциями и безупречным макияжем, стояла передо мной, как живая реклама из глянцевого журнала. Ее соблазнительная улыбка и уверенная походка притягивали взгляды мужчин и завистливые шепоты девушек. Она умела вертеть своим телом так, что даже самые строгие преподаватели теряли голову и рисовали ей липовые зачеты, словно это было единственное, что имело значение в нашем мире.       Я смотрела на нее и не могла понять, когда же в нашем обществе из моды вышла естественность женской красоты. Возможно, это произошло тогда, когда женщин начали делить на «красивых» и «некрасивых», забывая о том, что каждая из нас уникальна по-своему. Но Ирина не понимала этого. Она была уверена, что ее внешность — это ее главное оружие. И что может быть красивого в накачанных губах, полных нездоровой жидкости? В шпильках под десять сантиметров, от которых потом страдают ноги и позвоночник? Капроновые колготки в суровую зиму — это отдельная тема для размышлений.       Ей было проще надеть кофточку с глубоким декольте и покрасоваться перед преподавателями. Или пойти на крайние меры — например, завести интрижку с тем же Александром Павловичем.       В первом семестре надо мной уже издевался преподаватель. Его изощренная фантазия била через край. Я как раз попала в их самый бурный поток. Как всегда. Чернышов задал мне написать реферат — ну как написать…       — Начирикаешь там что-нибудь. Подумаешь, не поспишь пару ночей, меньше будешь по клубам шляться и бедрами сверкать. Стань разумнее, ну хотя бы самую малость…       Его слова звучали как приговор. Каждый раз, когда он смотрел на меня своими холодными глазами, я чувствовала себя беспомощной и одинокой. Я была не той девочкой из глянца, не той, что легко получала все на блюдечке с голубой каемочкой. Я была просто Ярцева — серая мышка среди ярких попугайчиков.       Но внутри меня росло желание доказать всем — и себе в том числе — что я могу больше. Что моя ценность не измеряется внешностью или оценками в зачетке. Я могла быть умной, сильной и независимой. И пусть Ирина продолжает вертеть своим хвостиком и хихикать над теми, кто не вписывается в ее идеал — я буду идти своим путем, даже если он тернист и полон преград.       И я все же принесла ему этот чертов реферат. Утром, когда мир еще только пробуждался, а я уже чувствовала себя измотанной, как будто ночь провела на дне океана, я шла в университет, мечтая лишь о том, чтобы отмучиться по-быстрому. Вернуться домой, в свою теплую постельку, укутаться в одеяло и наконец-то уснуть — впервые за неделю. Я не могу сказать, что не учила философию или относилась к предмету халатно. Напротив, я старалась, как могла. Но сам учитель умудрялся отбивать всякое желание полюбить эту науку, превращая каждую лекцию в пытку.       Цок-цок. Мои каблучки по мраморному полу звучали так громко, что перебили музыку в наушниках. В тот день я выбрала светлые джинсы, несмотря на осеннюю грязь и слякоть, что царила за окном. Мой верх украшала черная блузка — чуть свободная в районе груди и животика. Мне казалось, она смотрелась отлично, придавая уверенности. Хотя редко мне удавалось найти что-то по фигуре: мешковатое — слишком худая, облегающее — и ребра видны, словно я только что вышла из анорексичного модельного агентства.       — Александр Павлович, я… — начала я, но слова оборвались, повисли в воздухе, как запутавшаяся в паутине бабочка. Взгляд споткнулся о картину, развернувшуюся передо мной, и мир вокруг перестал существовать. Время замерло, оставив меня один на один с этим немым, отвратительным зрелищем.       Рот приоткрылся, жадно ловя воздух, словно его вдруг стало недостаточно. Щеки вспыхнули предательским румянцем стыда и гнева. Мир перевернулся, вывернулся наизнанку, обнажив свою грязную изнанку. Не знала, чего желаю больше: разорвать эту тишину криком, рассказать всем, вынести этот позор на всеобщее обозрение, или же провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в небытии.       Твою мать, да что ж за проклятье такое? Чернышов, почему именно я? Почему мне всегда достается билет в первый ряд на этот театр абсурда?       Зрелище, застывшее в моих глазах, въелось в память, словно татуировка, выжженная раскаленным железом. Именно тогда, в тот самый момент, родился мой первый, настоящий кошмар.       Картина маслом. Мазок за мазком, кисть художника-садиста вырисовывала мерзкую сцену: Александр Павлович и Ирина Архарова. На его столе. Она, перекинутая через край, ноги расставлены широко, словно распятые на кресте. Он, сжимает одной рукой ее талию, другая – безжалостно скручивает в кулак ее волосы, дергая голову назад. Толчки, яростные, грубые, лишенные малейшего намека на нежность. Ее тело вздрагивает от каждого удара, а из горла вырываются стоны. Скулящие, протяжные, невыносимо чувственные.       Белоснежная блузка, брошенная у подножия учительского стола, словно поверженный флаг. Юбка, приспущенная, болталась на ногах, касаясь грязного пола, волочась по нему жалкой тряпкой. Архарова. Больше не та идеальная, выглаженная до блеска кукла, какой она была каждое утро. "Морда кирпичом" – так мы ее называли за спиной, наивно полагая, что за этой непроницаемой маской скрывается хоть капля интеллекта. Архарова, как и Чернышов, не замечали меня, словно я была призраком в этом грязном спектакле.       Неужели она и правда возбуждена? Осознание, что я здесь, все вижу, могу в любой момент обрушить этот карточный домик и сообщить администрации, лишь подстегивало ее? Вся мокрая от пота, беззащитная, жаждущая его внутри себя… Как грязно. Как отвратительно низко.       Когда-то, в наивном детстве, я верила в любовь. В нежность прикосновений, в трепет поцелуев, в доверие, позволяющее двоим обнажить свои души друг перед другом. Я представляла себе страсть, как вулкан, вырывающийся из глубин, но вулкан, извергающий не лаву, а свет и тепло. Но сейчас все эти иллюзии рассыпались в прах. Люди – лишь животные, ведомые примитивными инстинктами. Любовь – сказки для маленьких, мелодрамы для домохозяек. Все остальное – фальшивая, тщательно отрепетированная пьеса.       Затуманенный взгляд в ее стеклянных глазах говорил о каком-то трансе, о непричастности к происходящему. Но томные вздохи, вырывавшиеся из ее горла, предавали ее с головой. Как? Как, черт возьми, это все еще происходит? Так вот чем занимаются эти двое после пар.       Хотя, какого черта меня сейчас это волнует?       — Ярцева, что стоишь? Заходи, присоединяйся, — ухмыльнулся Чернышов, прикрыв глаза от нахлынувшего удовольствия, видимо, финал этого грязного представления был уже совсем близко. Голова его запрокинулась, обнажив тонкую шею с выпирающим кадыком, и воздух разорвал хриплый стон…       Нетнетнет.       Я не готова к тому, что сейчас происходит там. Это выше меня. Будто бесплатное приглашение на съемки дешевого порно.       Чертчертчерт.       Ненавижу.       Презираю.       — Засунь свою светящуюся физиономию куда-нибудь подальше. Бесишь сегодня, Ярцева, — недовольно прорычала Архарова, демонстративно выставив передо мной средний палец. Этот жест был не просто вежливым предложением уйти, а настоящим криком души, который, казалось, раздавался в унисон с гулом студентов, заполнивших коридоры нашего университета.       Я не могла сдержать усмешку. В ответ на её раздражение, накатывающее как волна, я лишь подмигнула и произнесла:       — А что, Чернышов не удовлетворен твоими навыками? Не хочет ставить зачет в конце следующего семестра? Какая жалость. Соболезную. Что ж, придется поработать мозгами, а не своим хваленым грязным ротиком, небезызвестным на весь университет. Только не расстраивайся, милая, когда-нибудь Александру Павловичу все-таки понравится растра… Но тут раздался еще более отвратительный голос, словно кто-то вылил ведро холодной воды на мои горячие эмоции.       — Ярцева, выбирай выражения, ты находишься в высшем учебном заведении, а не в ПТУ. Совсем страх потеряла, видимо.       В этот момент я ощутила, как внутри меня закипает вулкан. Я готова была в красках описать этого недоноска-утырока-никчемного-человека, который, казалось, был создан исключительно для того, чтобы раздражать меня. Как же я его ненавидела! В моих жилах бурлило желание накинуться на него с кулаками, выплеснуть всю ту ярость и страсть, что переполняли мою душу. Я представляла себе, как срываю с него рубашку, как бью его о парты, как царапаю его лицо и с радостью кричу:       Зыс ис Спарта!       Каждый его вздох вызывал во мне бурю эмоций — от ярости до безумного желания. Это была ненависть, которая могла бы сжечь все на своем пути.       Потом, конечно же, все возвращалось на круги своя, и я, выдохнув сквозь зубы, вновь погружалась в свои размышления о том, как же этот выдающийся человек умудряется вызывать у меня такие противоречивые чувства.       Чернышов пришел защитить свою шлюху. Как мило, подумала я, ироничная усмешка скользнула по моим губам.       — Я просто говорю все то, что есть на самом деле. Отсебятины тут нет, как, впрочем, и в моем реферате, за который вы, между прочим, поставили… — начала я, но тут же была прервана.       — В таком случае, я думаю, что сегодня ты будешь отвечать на пройденное за прошлую тему. Может, пришло время поработать мозгами, а не ротиком, Ярцева, — бросил он, словно я была лишь фоном для его театральных выходок. И с этими словами вышел из аудитории, оставив за собой шлейф недовольства и раздражения.       Как он смеет? Я ощутила, как внутри меня закипает негодование. Провинциальный нахал! Этот человек с его самодовольной ухмылкой и манерой говорить свысока, словно он — единственный носитель истинного знания. Да как он может так легко пренебрегать моими словами? Я еще не договорила!