Кукла

«это слезы, это слезы, не смотри, это просто что-то льется изнутри»

      Тишина, нарушаемая лишь собственным стуком сердца, была обманчива. Бывают моменты в жизни, когда всё настолько ладно, настолько невероятно прекрасно, что сознание отказывается верить в происходящее, отчаянно ища подвох. Постоянно преследует ощущение, будто тебя мастерски развели, но где, в каком именно месте этот хрупкий мир дал трещину и покатился в тартарары? Неизвестно. Тебе остается лишь смириться, принять эту странную, новую реальность, привыкнуть к ней, но затем жизнь, словно безжалостный палач, дает тебе такую пощечину, что внутри все разрывается в клочья. Птицы надежды, еще недавно порхавшие в клетке груди, разом улетают в теплые края, бабочки в животе умирают от катастрофической нехватки гормона счастья, а глаза противно щиплет от неведомой соринки, которая на самом деле – лишь соленая влага невыплаканных слез.              Накинув домашний халат и затянув поясок потуже, будто пытаясь удержать ускользающее равновесие, я все же решилась выйти из своего укрытия, из спальни, ставшей за ночь свидетелем стольких тайн. Глупо сидеть на месте и ждать того, что неизбежно, того, что уже нависло над тобой, как дамоклов меч.              — Кирочка, я так соскучилась, милая! — Мамин голос, звонкий и полный той знакомой, обволакивающей нежности, заставил меня вздрогнуть. Она засеменила мне навстречу, протягивая руки для объятий. Мне лишь оставалось натянуть на лицо маску напускного равнодушия, стараясь спрятать за ней шквал мыслей и чувств о недавно пережитой ночи, о том вихре, что все еще бушевал внутри.              Я всегда, всегда боялась этого момента, этого утра после первого раза, когда парень, возможно, просто исчезнет. Вдруг я ему не понравлюсь? Вдруг все мои представления о себе были лишь иллюзией? Ведь, по словам моей подруги Эфки, это только в голове у тебя все рисуется красиво и прекрасно: ни капельки не больно, только приятно, а наутро он тебе кофе с круассаном в постель приносит. Или что-нибудь еще более банальное: ты просыпаешься, сладко потягиваешься, понимаешь, что все произошедшее – не сон, и улыбаешься воспоминаниям. Поворачиваешься на бок, а он тут как тут, уже не спит, ждет, когда ты разлепишь свои сонные «зенки», и давит лыбу в ответ. Ну, а потом вы вновь предаетесь страсти или, по крайней мере, целовашкам, обнимашкам… Так вот, Эфка была права: это только в голове все сказочно, а наяву – сумбурно, неприятно и до чертиков неловко. Да и по статистике дамских журнальчиков, парни и вправду частенько уходят от девушек после первого раза. Причин множество: очередной трофей – раз, разонравилась – два, а самое ужасное – это твой отчим – три… Совсем забыла, что у таких отношений нет будущего. Тем не менее, за что боролась, на то и напоролась. Смешно, да? Еще скажи, что мысли материальны, ага.              — Ты всегда заставляешь меня скучать сильнее по тебе, мам, — пробормотала я, довольно уткнувшись лицом в ее плечо, стараясь всем своим существом впитать это родное тепло. Она ласково стала гладить меня по волосам, бережно касаясь прядок и слегка задевая кожу ноготками. Совсем не противно и не навязчиво, даже приятно. Это помогало мне забыться в ее родных объятиях ровно до того момента, пока я не перевела взгляд на Черныша. Он сидел за столом, равнодушно попивая кофе, и смотрел куда-то сквозь нас, словно ничего и не было. Словно вчерашней ночи и вовсе не существовало.              А я почти поверила… почти.              — Обещаю, что больше не оставлю тебя одну, доченька, — голос мамы, мягкий и обволакивающий, вырвал меня из объятий. Она выпустила меня из своих рук, и на ее лице расцвела та самая, ласковая улыбка, которая всегда умела рассеивать тучи, но сегодня казалась лишь частью какого-то странного, нереального спектакля.              Все происходящее походило на жуткий гибрид: то ли на американский сериал о «счастливой» семейке Аддамсов, где под маской нормальности скрывается нечто потустороннее, то ли на русскую мелодраму, где главный режиссер, как всегда, перепутал таблетки, и всех накрыло волной неадекватного благодушия.              — По правде говоря, Саша мне сказал, что ты здесь не особо скучала… — Мамин голос зазвучал чуть иначе, с нотками игривой укоризны.              И вот теперь сиди и ломай голову, что же он там за лапшу навешал ей на уши. Что за историю слепил из обрывков правды и виртуозной лжи, чтобы сгладить ситуацию.              — Каникулы даются для того, чтобы отдохнуть, а ты вся в учебе. Нельзя же так себя мучить… — добавила она, и эти слова, произнесенные якобы с заботой, обожгли меня холодом.              Как мило с его стороны. Это он так свою вину передо мной заглаживает? Мне (не)приятно от этой показной озабоченности, от этого фальшивого выступления.              — Ну что ты, мамуль, батониться я тоже успеваю. С этим мне, кстати говоря, Александр Палыч помогает, — я хихикнула, пытаясь придать голосу легкость, игривость, чтобы никто не смог прочесть в нем ни тени растерянности. Мама лишь продолжала улыбаться, довольная нашим диалогом.              — Кир, мы же договорились, ты можешь звать меня Сашей, а когда будешь готова, то и папой, — голос Черныша, такой знакомый и еще вчера такой интимный, внезапно прозвучал рядом. Он слишком быстро, слишком ловко сменил тему, уводя разговор от скользкой темы моего «отдыха».              Ссыт. Трус. Это было очевидно.              — Запамятовала, — я мило, даже приторно улыбнулась мужчине, не позволяя себе заглянуть ему в глаза, а затем тут же отвернулась, продолжая говорить с матерью, стараясь создать барьер между нами. — Ты надолго приехала, мам?              — Навсегда. Всё, покончено с командировками, хочу посвятить себя вам, мои родные, — сколько же приторности, сколько елейной слащавости в этом голосе! Кто ее этим заразил? — Давай я тебе блинчиков испеку, соскучилась поди. Аппетит пока нагуляй, дела свои сделай. Я быстро, — мама суетилась, носилась туда-сюда по кухне, наполняя пространство домовитой энергией, а я краем глаза наблюдала за Чернышом. И поражалась. Он даже не повернулся в мою сторону, не удостоил меня даже мимолетным взглядом, продолжая смотреть куда-то в пустоту, в никуда.              А ты хотела, чтоб он к тебе при матери подкатил? Наивная.              Не удостоившись даже его равнодушного взгляда, я почувствовала, как внутри что-то щелкнуло, окончательно обрывая тонкие нити надежды. Если Палыч делает вид, что ничего не случилось, что прошлой ночи не было, что не было нас, то почему я должна лить слезы по тому, кому безразлична?              Было и прошло. Словно и не было вовсе. Я ушла к себе, оставив за спиной этот театр теней и эту пронзительную, обжигающую пустоту.              Пусть даже не думает, что я буду реветь в подушку, упиваясь жалостью к себе, и бросать на его самодовольную рожу, которой, как оказалось, есть дело только до себя любимого, такого белого и пушистого, полные укора взгляды. Нет. У меня тоже есть гордость, и, что еще важнее, самоуважение. Я не позволю себе развалиться на части перед его равнодушием.

***

      — Милая, может мы сходим куда-нибудь прогуляться? Мы так давно никуда не выбирались вместе, вдвоем, — тишину моей комнаты, этой маленькой крепости, нарушил мамин голос. Она распахнула шторы, впуская потоки яркого света, от которого я невольно жмурилась, отвыкнув от дневного мира.              — Давно? Всю жизнь, — проворчала я себе под нос, натягивая одеяло с головой, пытаясь скрыться от света, от реальности, от всех этих вопросов.              — Что ты там бормочешь? Ну мы пойдем или нет? Поедим мороженое, не знаю, сходим в кино. Давай собирайся, а я… не буду тебе мешать, — на мой недовольный стон она лишь проворковала «люблю, целую, жду» и выскользнула за дверь, оставив меня вновь наедине с собой, со своими мыслями, которые, казалось, никогда не дадут покоя.              Иногда мне кажется, что сон нужен людям не для банального отдыха или восстановления сил. Нет, он нужен для того, чтобы сбежать из реальности, чтобы на время забыть о ней, раствориться в другом измерении. И пусть, может быть, и там, как наяву, нас ждут за углом темных переулков или в глубинах комнат кошмары, но пусть они остаются там, куда ушел сон, куда ушла ночь — непроглядная, беспросветная, порой с бабайками за дверью или, может быть, в темных коридорах ваших детских и не очень страхов. Не для того, чтобы на следующее утро услышать эту недовольную трель будильника в шесть утра и сонным потом плестись в ванную, предвкушая новую рабочую неделю, ненавидя всех и вся.              Вот мне, например, сон нужен был для того, чтобы забыться. Увидеть радужный сон с единорогами и сахарной ватой вместо молочного цвета облаков, что плывут по небу. Вместо шума машин, вместо воркования голубей за окном, вместо шелеста листьев, которые вновь опадут ближе к октябрю, загнутся от холода и будут ждать своей весны. Распустят свои сережки белые березки, птицы совьют гнездо для птенцов, шум старых «Жигулей» сменится рокотом «Мазды» или, может быть, какой-нибудь новомодной «зазды». Всё у всех будет по-новому, а у меня – очередное разочарование в жизни. Как в детском саду, когда влюбилась в мальчика с зелеными соплями, странной прической и с вечно расстегнутой ширинкой после туалета. Как в школе – два, три, пять, а может и больше раз. Все повторяется.              Почему все вокруг каждый год начинают новую жизнь, строят новые планы, словно перелистывая чистый лист, а я остаюсь такой же? Разбитой, одинокой, со своими тараканами в голове и никому ненужными скелетами в старом шкафу. Каждый раз одно и то же.              Мои воспоминания… некогда нежный бальзам для израненной души, ныне они стали пыткой. Уже не согревают ледяные объятия холодных, бессонных ночей, как это было раньше. Теперь это лишь боль, густая, как смола, и едкая, как соль моих нескончаемых слез. Каждое утро зеркало безжалостно отражает распухшее, заплаканное лицо, выдавая ночную борьбу. Подушка, верная спутница моих скорбей, промокла насквозь, а дыхание, прерванное рыданиями, еще долго застревает в забитом носу, вынуждая жадно ловить воздух ртом.              Плакса. Клеймо, что я сам себе вешаю, или мир, безжалостно глядящий на мои разбитые слёзы?              Это не просто личная печаль, это вселенская, архетипическая обида нелюбимого ребенка любимого родителя – обида, что разрастается до размеров космоса. Она кричит в пустоту, направленная на весь мир, на его бессердечную несправедливость, на, будь она проклята, смерть! Эту алчную тень, что без разбора забирает лучших, самых ярких, самых нужных, оставляя худших гнить здесь, на этом первом кругу ада, что мы зовем землей. Она словно заключает сделку со старой, костлявой сущностью, чтобы отправить в мир иной всех, кто был нам дорог, близок, любим нами до боли.              Но довольно. Больше ни дня, ни часа я не хочу тратить на эти бессмысленные страдания. Мне кажется, настало время положить конец этому бесполезному ритуалу – рыдать по ночам, убегать от реальности в лабиринт собственного горя, а потом возвращаться с раскисшей миной, с ненавистью, кипящей внутри к каждому встречному. С такими кругами под глазами, будто я уже законченный человек, и единственные, с кем мне еще осталось вести беседы, это белочка или песец – раз на раз не приходится. И, честно говоря, я боюсь, что именно так всё и может закончиться.              Я лучше отдам всю свою нерастраченную любовь той, кто вернулась домой ради меня. Впервые. Ради меня. Мне кажется, такое стоит ценить всей душой, каждым фиброй своего существа. Особенно то, что длится совсем недолго, то, что так хрупко, как утренний лед. Возможно, эта материнская любовь уже почти закончилась, иссякла, как родник в пустыне. Я не знаю. Но мне стоит попробовать еще раз, а потом еще и еще, пока хватит сил дышать.              Да, растрачивать себя на пустое – это плохо, это путь в никуда. Но и мои вечные думы о погибших, ушедших людях тоже не приведут ни к чему хорошему, разве что к казенным стенам психбольницы, а после – к холодному одиночеству дома престарелых, где обитает лишь кучка забытых и никому ненужных теней. И я не хочу стать одной из них. Я выбираю борьбу. Я выбираю надежду.

***

      Мои знания о мамином прошлом – словно старый, запыленный альбом, который я лишь изредка открываю, боясь растревожить уснувшие тени. То, что мне известно, выткано из скупых фраз и горьких намеков, но и этого достаточно, чтобы понять: ее детство было не колыбельной, а тернистым путем, усыпанным одиночеством и равнодушием. Моя бабушка – ее мать – словно смотрела сквозь нее, всецело поглощенная водоворотом собственной жизни, где центральное место занимали нерадивый сын и муж, утопающий в винном дурмане.              Уже по этой, одной лишь фразе, можно было бы сплести целую историю о том, почему столь рано распахнулись для мамы двери родительского дома, и как стремительно она бросилась навстречу замужеству. Ведь каждая девочка, едва распустившаяся, еще не окрепшая душа, отчаянно ищет тепла и любви, если не находит его в родном гнезде. Она готова искать это спасительное чувство там, где его, быть может, вовсе и нет, гоняясь за миражами. Но маме, отчасти, но все же повезло.              И как бы ни сгущались тучи ее воспоминаний об отце, сколько бы горечи ни проливалось из ее уст, она глубоко, интуитивно знала: он любил ее. Ценил. Возвращался домой после изнуряющего трудового дня, не бросая упреков за неготовое первое блюдо, за невыглаженную рубашку, за немытую посуду… Он понимал невыносимую тяжесть ее преждевременной материнской роли. Она не успела допить чашу юности, не успела побыть беззаботной девушкой, его студенткой-подругой – жизнь завертелась, закрутилась водоворотом событий, не оставляя времени на паузу. А тут еще и бабушка, с ее нерушимыми устоями, со своим «негоже за ручку без штампа», с назойливым «что скажут люди?», «везде свои уши, глаза», «а соседи…»              Подумать только, какой абсурдный парадокс! Если девка не замужем – значит, больная, неполноценная. А если наоборот, то шлюха, и неважно, что штамп в паспорте, кто ж его видел. Бабкам на лавочке, этим безжалостным хранительницам морали, было все равно.              Так она и не успела побыть настоящей женой – лишь короткий миг, и вот уже новая, ошеломляющая роль: Мама. А ведь она мечтала о другом: повременить, пожить для себя, выстроить свою карьерную лестницу, ступенька за ступенькой взбираясь к высоким целям. Но Кируша, увы, уже была реальностью. И обратно, в прошлое, она не могла вернуться. Никогда.              Мы брели с мамой по парку, среди шелеста листвы и смеха чужих детей, и наш разговор, казалось, был соткан из нитей пустоты. «Как дела в школе?» – спросила она, словно забыв, что давно уже прошли те времена, и я теперь студентка, поглощенная совсем иными мирами. В моей душе зрело непонимание: почему именно здесь, под открытым небом, мы говорим о таких ничтожных вещах, когда дома – четыре стены, что могли бы вместить столько несказанного? А она лишь изредка, с нежной задумчивостью, обрывала тишину, дивясь тому, как стремительно я выросла, превратившись во взрослую, умную девушку и настоящую красавицу.              А твое чудовище вас обеих дома ждет. Эта мысль жгла, как клеймо, заглушая все остальные.              Мне казалось неправильным, даже кощунственным делать селфи на фоне этой цветущей клумбы, когда внутри меня бушевала такая буря. Ее неловкие, почти робкие прикосновения – попытка убрать прядь волос с лица, замечание о мороженом, испачкавшем уголок рта, – были для меня более чем просто неправильными. А переспать с ее мужем прошлой ночью… это было ужасно. И не она была причиной моего шараханья от ее заботы. Это я. Если раньше я была готова винить мать во всех смертных грехах, то сейчас мне было стыдно смотреть ей в глаза, стыдно до физической боли. Ее попытки сблизиться я безжалостно сводила на нет, отмахиваясь наигранными вздохами о недосыпе, мнимой ссоре с Эфкой или жалобами на Черныша, который «надоедал своими вонючими книжками с клопами, по которым библиотекарь из универа плачет».              Но мама почему-то светилась счастьем, просто от того, что я находилась рядом. Ей не было важно, что творится в моей душе, какие вихри мыслей крутятся в моей голове. Она не просила рассказать ей обо всех наболевших проблемах, потому что, должно быть, всегда знала, что на вопрос «Что случилось?» я всегда отвечу короткое, лживое «Ничего».              — Милая, я так рада, что ты согласилась выйти со мной погулять. Мы так давно не гуляли, — ее голос дрогнул, и она взяла мою руку в свою, переплетая наши пальцы, продолжая нежно поглаживать мою кожу подушечками пальцев. — А помнишь, когда ты была совсем малышкой, я забирала тебя из детсада и мы заходили в сквер, я катала тебя на карусели, ты говорила, что я самая лучшая мама… — Она не смотрела в мои глаза. Вероятно, боялась, что заплачет, и я вслед за ней.              — Мам, спустя столько времени мое мнение не изменилось, — прошептала я, и это была ложь, но молчать мне почему-то совсем не хотелось.              — Я знаю, что это не так, Кир. Я так виновата перед тобой, заставила тебя быть самостоятельной слишком рано, лишила детства. Я бросила тебя, и я знаю, что извинений и банального «прости» здесь ничтожно мало, но я хочу исправить ошибку. Я вновь хочу стать самой лучшей мамой, прожить эти счастливые моменты снова.              — Мам, перестань, — я сжала ее пальцы. — Все же хорошо: ты здесь, я рядом с тобой, и ты же уже никуда не уедешь? Этого достаточно, чтобы быть лучшей мамой. Я люблю тебя такой, какая ты есть.              — Милая, я не оставлю тебя, обещаю. Всегда-всегда буду рядом. Во мне еще столько любви, я хочу продолжать дарить ее, — мама совсем расплакалась, и, выпустив мою руку, закрыла ладошками лицо, чтобы я не видела ее слез, ее боли, ее хрупкой надежды. Но я видела. И чувствовала.              Мама… она всегда оберегала свой образ неприступной крепости, выстроенной из стойкости и непоколебимости. Слезы были для нее – зияющими брешами в обороне, проявлением слабости, которую она так тщательно скрывала от моих глаз. И вот сейчас, передо мной, ее лицо было влажным, измазанным непрошеными дорожками соли, а голос дрожал, выдавая потаенную боль или, быть может, такую же потаенную надежду.              — Мамочка, я… я не совсем понимаю тебя, — прошептала я, чувствуя себя неуместной в этой вспышке ее хрупкости.              Она подняла на меня глаза, полные какой-то щенячьей мольбы, и ее слова прозвучали, словно вырвались из самого сердца, не спрашивая разрешения:              — Я хочу ребенка, Кирочка, маленького, понимаешь? Такую маленькую куколку…              Мой внутренний голос мгновенно, с циничной горечью, отозвался: В магазин не сходишь, в капусте не найдешь, аист весной не принесет. Мир не так прост, мама.              — Я так мечтаю, чтобы у нас с Сашей был свой ребенок. Мне кажется, он будет хорошим отцом. Тем более, я видела, с какой отеческой любовью он смотрит на тебя.              Эти слова обожгли меня до самых глубин. Знала бы ты, что из себя представляет его «любовь» ко мне, – беззвучно кричало что-то внутри, и от этого знания мне становилось душно.              — Мама, я не знаю, как он отреагирует на такую новость, — мой голос был сухим, почти резким, пытаясь скрыть дрожь. — И ты не знаешь, как на это состояние отреагирует твой организм. Ты ведь не молода, это опасно как для тебя самой, так и для ребенка.              Она смахнула выступившие слезы платком, словно стряхивая лишнюю пыль, и, выдохнув долгим, нервным вздохом, продолжила, упрямо глядя сквозь меня, словно на невидимую, но такую желанную цель.              — Можешь не переживать за мое состояние. Я уже консультировалась с врачами. Мне сделают кесарево, лежишь себе под наркозом, а через несколько часов просыпаешься уже с ребеночком в палате.              — В смысле – сделают?! — Меня будто ударили током. — Ты говоришь об этом, будто ребенка собралась в магазине покупать, а не вынашивать девять месяцев под сердцем, проживая каждую его клеточку!              — Ты преувеличиваешь, доченька, — ее губы тронула нервная улыбка. — Все будет хорошо, у меня даже токсикоза не было…              И вот тут я замерла. Вот сейчас подробнее, пожалуйста. Я не ослышалась? Она проговорилась только что? Мозг лихорадочно начал собирать пазл.              — Милая, пойми меня правильно… Я не знала, как тебе сообщить эту новость. Я боялась за тебя, переживала, думала, как ты воспримешь. Ночами не спала, — ее глаза теперь были наполнены не только надеждой, но и глубокой, почти животной тревогой, — но прятать смысла уже нет, срок не позволяет.              Она смотрела на меня жалобно, по-щенячьи, словно ждала приговора, боясь, что я отвернусь от нее, а еще того хуже – откажусь. Отвернусь от ее мечты, от ее, уже почти родившейся, надежды.              — Кируш, у тебя будет братик. Я подарю любимому мужу сына, я так счастлива.              А как он охренеет, — едкая мысль, как яд, просочилась в мои вены, — когда узнает, насколько «счастлива» мама. И насколько сложна и искажена эта любовь, которую она так наивно ему преподносит.