Всякие никому не всратые зарисовки

      Арсений ходит нервно туда-сюда по не самому широкому коридору и старается не цепляться взглядом за висящие тут постеры. Потому что ничего хорошего на них нет. Пальцы подрагивают, поэтому приходится сложить руки на груди. Нервы на пределе, даже можно сказать уже за пределами. Сдали позиции ещё в прошлый вторник, когда дошло наконец, что семь раз подряд уже давно не совпадение, само не пройдёт и нихера не показалось.       Парень провожает взглядом вышедшую из кабинета девушку, почему-то легко улыбающуюся и передёрнул плечами. Вот чему здесь точно не место, так это улыбкам. Потому что шанс того, что вам скажут, что всё хорошо равен нулю и каким-то там тысячным единицам. Когда из кабинета выходит уже следующая девушка, Арсений понимает, что до него остался всего один человек, который уже закрыл за собой белую дверь с цифрой 13. Лучшего номера для кабинета онколога и не придумаешь.       Вышедшая только что девушка старается вытереть то и дело появляющиеся на глазах слёзы, чтобы увидеть перед собой хоть что-нибудь, кроме застилающей всё пелены. Но все попытки тщетны, поэтому она опускает руки даже не стараясь сдержать слёзы и отчаянные всхлипы, направляясь по памяти в сторону выхода. По дороге к ней подбегает средних лет женщина, обнимая за плечи, крепко прижимая к себе, и также не сдерживая слёз. Арсений отворачивается. Просто не может на такое смотреть, зная, что сам недалеко от такого положения.       Конечно, рыдать взахлёб, как эта девушка с её мамой он не станет, но ведь чувствовать будет то же самое. Парень ещё раз делает несколько шагов к выходу, потом разворачивается и точно такое же количество прохаживает обратно к кабинету. Сидящий на кушетке мужчина, который должен быть следом за ним, спокойно просит его прекратить хождение. Арсений считает, что его хождение не самое важное, что убивает сейчас их нервные клетки, но тем не менее послушно садится рядом, отворачивая голову к проходу.       Проходит несколько мгновений, когда Попов замечает появившуюся в конце коридора высокую фигуру и резко выпрямляется на сидении, внутренне подбираясь. Самый идиотский проёб в его жизни. Даже хуже того, когда он пьяный в зюзю полез целоваться к Антону, стараясь забраться непослушными руками под его футболку. Тогда всё ограничилось всего лишь саднящей скулой, а вот сейчас он так легко не отделается.       Арсений не знает, куда деваться, лишь бегает глазами по всему коридору, подыскивая место куда-бы лучше провалиться. Но удача явно не на его стороне, поэтому, когда высокая фигура приближается, отрывая взгляд от каких-то листов в руках, парень прям чувствует, как его прожигают взглядом. Пока ещё удивлённым. — Арс? — вот теперь точно ничто не спасёт. Приходится повернуться в его сторону, медленно поднимаясь с места и старательно разыгрывая удивление. — Антон?       Шастун смотрит в пронзительные голубые глаза и в его взгляде ни капли доверия. Он окидывает изучающим взглядом подрагивающие руки, губы, поджатые в улыбке, в которой нет ни капли искренности, тёмные мешки под глазами и в полном беспорядке волосы. Весь вид Арсения кричит о том, что всё не в порядке. — Какого хера? — прямо интересуется светловолосый, и фальшивая улыбка медленно исчезает с красивого лица.       Арсений знал, что они по закону подлости точно встретятся, но всё равно решил пойти именно сюда. Потому что услышать страшные вещи от друга намного проще, чем от незнакомого доктора, в голосе которого будет чисто профессиональная снисходительность. — Если ты сейчас же не скажешь, что ты сюда припёрся только для того, чтобы увидеться со мной или Пашей, то…       Шастун не успевает договорить, потому что дверь кабинета вновь открылась, выпуская молодого парня, низко уронившего голову, и дальше раздалось громкое «Попов». Вот и его очередь.       Антон хмурится, сверля тяжёлым взглядом потупившего взгляд брюнета. Антон сжимает пальцами важные документы, безбожно сминая края, когда смотрит на приоткрытую дверь, к которой развернулся Арсений. Антон с силой отталкивает уже начавшего идти Попова и залетает в кабинет первым, с грохотом захлопывая за собой дверь, желая, чтобы та уже не открылась, и Арсений никогда бы не входил в этот кабинет.       Паша даже не дёргается от шума, производимого коллегой. Брюнет входит следом, прикрывая за собой дверь, которая, к огромному сожалению, всё-таки ещё выполняет свои функции. Шастун тяжело дышит, переводя взгляд с одного друга на другого, и старается успокоиться, но не может. Старается не думать о всём самом худшем, но не может. Старается придумать дебильное оправдание всему этому, но нихуя он сука не может. — Антон, сядь, — просит Добровольский, указывая на кресло перед своим столом. — Какого хуя тут творится?! — вместо того, чтобы послушаться коллегу спрашивает Антон, опуская ладони со стуком на стол и поддаваясь корпусом вперёд. — Шаст, успокойся, это не… — пытается как-то сгладить обстановку Арсений, но ловит на себе взгляд парня и становится уже не до того. — Я прошёл обследование на подтверждение карциномы.       И сколько бы Антон не думал о таком исходе, слышать это сейчас в реальности, видеть, как Арсений пытается контролировать дрожащий голос, как Паша отводит взгляд вниз, как одиноким белым пятном лежит заключение на большом столе, всё это становится слишком. — Арс, мне пиздецки сильно не хочется этого говорить, но у тебя рак. ***       На фоне где-то работал телевизор, веселя людей очередной юмористической передачей, тихо двигались стрелки на часах, отсчитывая секунды. Арсений сидел за столом, мерно помешивая ложкой сахар и наблюдая за стоявшим около тумбы парнем. Антон мрачно возвышался над брюнетом, сложив руки на груди и испепеляя взглядом противоположную стену. Обстановка была мягко говоря напряжённая. Разве что искры не летали.       Тогда в кабинете они ещё долго разговаривали, вернее говорил один Антон, точнее даже кричал чередуя слова с обсценной лексикой. Арсений едва успевал отвечать на вопросы, неизменно начинающиеся с «Какого хуя.?».       Тогда они и выяснили, что все из-за чувств, или как сказал тогда Антон «Да ты охуел так влюбляться, сука?! Из-за какой-то бабы ты теперь можешь умереть!». Только вот светловолосый был не совсем прав в тот момент. Арсений, конечно, влюбился неудачно. Но вот объектом симпатии является не какая-то девушка, а сам Антон.       Довольно иронично было заболеть раком из-за врача, лечащего эту болезнь. Арсений оценил, когда все понял. Антон бы тоже оценил, не будь ситуация такой до невозможности безысходной.       Вот сейчас, сидя на кухне в уютной обстановке, Арсений думает, что в пору бы пить вкусный ароматный чай, грея холодные пальцы о горячие бока чашек, а не думать о том, сколько же ещё таких моментов у них ещё есть в запасе. Антон почему-то молчит. С тех самых пор, как заявился на порог двадцать минут назад, бросив что-то вроде «Нехуй тут одному умирать». И хоть было сказано это в шутку, больно от этих слов было обоим в одинаковой степени. После тихого «проходи» молчание стало их спутником. Сейчас уже конкретно напрягавшее если честно. — Ты уже всем рассказал? — наконец говорит Шастун, оставляя так и не прожжённую стену в покое и переводя взгляд на брюнета. — Да, всем, кроме мамы. Просто не смог, папа пообещал, что сам все расскажет в подходящий момент.       Антон понимающие кивает, прекрасно зная о впечатлительности женщины. Легче не становится. Парень больше не может молчать. — Арс, ну не может все закончится так! Опухоль же ещё не сильно разрослась и метостаз пока нет, пока ещё не поздно разлюби её, пожалуйста, — и в голосе отчаяние перекрывает все остальное, топя в себе. — Шаст, если ты думаешь, что я не пытался… — Ну попытайся ещё, блять! Сходи к ней, расскажи всё, она может хотя бы попытается что-то исправить и… — Антон, — тихо перебивает Арсений и от впивающегося в глаза спокойствия во всем его поведении хочется на стену лезть, потому что это не правильно. Нельзя быть спокойным, когда умираешь внутри. Нельзя смириться с этим. Нельзя сука так поступать с ним, Антоном, — она знает.       Действительно же знает. — Хули ты так спокойно об этом говоришь?! Что она за мразь такая, если даже не хочет попытаться спасти тебя! Нужно же, блять, что-то делать, а не спокойно тут сидеть и пить ебаный чай! Не смей делать вид, что все в порядке!       Арсений выдыхает. Нет, он вовсе не смирился. С таким невозможно смирится. Потому что крыть начинает не по-детски от несправедливости. Почему кому-то жили долго и счастливо, а кому-то сдохли в рассвете сил от ебаной любви. Какое-то наебательство, если честно. И брюнет тоже не сдерживается. — Потому что должен хоть кто-то быть сохранять спокойствие! Хочешь эмоций от меня, да пожалуйста! Это пиздец, Тох! Я когда только понял, что со мной, я чуть квартиру всю не разнес! Потому что это нихуя не справедливо!!! Нахуй мне не сдалась такая любовь, если итог ждёт такой! Я не хочу умирать, ясно?! Я не готов к этому! Мне пиздецки страшно, что аж трусит всего! — вскакивая во время криков из-за стола и едва ли не опрокидывая чашку с уже остывшим чаем выплескивает это все на парня брюнет.       И его реально трусит. Крупная дрожь пробивает все тело, сосредотачиваясь на кончиках пальцев, из-за чего приходится сжать те в кулак. Антон наконец видит все это отчаяние в голубых глазах.       Отталкивается от тумбы и подходит вплотную, заключая в крепкие объятия, прижимая к себе. Арсений обнимает в ответ и становится чуточку легче. Как там было? Обнять, значит спасти? Что ж это и правда спасает. Не от смерти правда.

***

      Согласиться на уговоры друзей и пойти на эту дурацкую вечеринку, когда самочувствие оставляет желать лучшего, а слабость окутывает уже не только все тело, но и мысли, было не самой лучшей идеей. Да если честно, все, кроме лежания на кровати целыми днями автоматически становится идеями не очень. Но Арсений активно старается противиться этому. Провести последние месяцы в постели, жалея себя — последнее, чего бы хотелось парню.       Поэтому он, прилагая все усилия, поднимался и шёл гулять, ехал по делам, появлялся на работе, жил полноценной жизнью, как и раньше. Старался, по крайней мере. Вечеринки, например, никогда не входили в его привычное расписание, но Антон в последнее время как с цепи сорвался и чуть ли не насильно тащит его всюду с собой. Вот так и сейчас.       Громкая музыка, море алкоголя, много народу, неизвестно чья квартира и куча пьяных тел пытающихся двигаться в такт. Ах да. И Арсений, сидящий в самом тёмном углу с соком в руке и осматривающий контингент вокруг. Очаровательно.       Раньше, брюнет бы самый первый сорвался бы в гущу толпы, нашёл бы самую середину и танцевал бы там, на зависть всем. Потому что даже если мозг сильно затуманен действием алкоголя, Арсений двигается просто восхитительно. Но сейчас все тело сковывает такая усталость, что двигаться не хочется от слова совсем.       Паша ошивается где-то рядом, изредка поглядывая в его сторону, убеждаясь, что все хорошо. Несколько раз подходили разные девушки в привлекательных мини, зовя присоединится к ним в танце, но были отшиты спокойным резковатым «нет». Попов и не заметил, как сок в стакане закончился. И если до ближайшего пункта разлития спиртного было рукой подать. В прямом смысле. То до сока нужно было добираться через всю комнату с творящимся в ней пьяным хаосом, потом ещё счерез коридор, оккупированный сосущимися парочками и ещё пару препятствий на кухне.       Но пить в последнее время хочется постоянно, видимо организм истощается, поэтому приходится подняться с мягкого кресла и, придерживаясь стены, направится на кухню. Арсений был как никогда близок к цели, дошёл до самой кухонной двери, но замер с тянущейся к ручке рукой, когда услышал голоса по ту сторону. — Шаст, успокойся, — резковато говорил голос Матвиенко, заставляя Арсения приникнуть поближе к двери и прислушаться. Нет, он не стал бы так низко подслушивать чужой разговор, если бы до этого не услышал фигурирующее в нем свое имя. Поэтому принципы, конечно, принципами, но узнать о чем речь хочется больше. А совесть можно смело слать нахер. — Я не могу успокоится, когда счёт уже идёт на месяцы! Его состояние с каждым днем все хуже и хуже! Он, блять, сам на себя не похож, глаза такие тусклые, будто вообще обесцвечены, похудел так сильно, что страшно смотреть даже, про мешки я вообще молчу, там скоро жить уже можно будет! Когда он в последний раз улыбался, я даже вспомнить не могу, кажется что в какой-то другой жизни! Серёг, нужно срочно что-то делать! Он же даже до своего дня рождения не доживёт! И не хочет, сука такая, ещё говорить кто эта баба! Постоянно с темы съезжает! Я не знаю что делать, я не хочу его терять!       Арсений крепче в цепляется в пустой стакан, стараясь унять боль, сковавшую все тело. И не физическую, которая стала такой привычной в последнее время, а ту тупую боль, что рвёт грудную клетку изнутри, заставляя дыхание сбиваться. Слышать такое про себя от человека, которого любишь, должно быть приятно. Ключевое слово, должно. Но на самом деле больно от того, что заставляешь его страдать вместе с собой.       Шастун, он же не для этого. Он для звонкого смеха от дурацких шуток, для скуренных по пачке за пару дней сигарет, для нескончаемого мата, когда на эмоциях, для криков, когда забивает любимая команда, для безразмерных уютных толстовок и дорогущих кроссовок просто потому, что зарплата позволяет. Для вечно обвешанных рук разнообразными кольцами и браслетами, которых не бывает много. Но не для этого отчаянного крика на прокуренной кухне неизвестно чьей квартиры. Арсений продолжает слушать. — А ты ещё не понял? — говорит Серёжа таким тоном, что спину сковывает неприятный холодок. Попов хмурится, поправляет лезшую в глаза чёлку, которая чудом ещё осталась после сеансов химиотерапии, и решает, что нужно вмешаться, пока разговор не зашёл куда-нибудь в нежелательно русло. — Не понял чего?! — также психуя, спрашивает Антон, и Арсений решается. Тянет дверь на себя, видя друзей, расположившихся один на подоконнике, а другой на стуле спиной к двери.       Заходит бесшумно в комнату, тянясь к холодильнику за соком, и замирает на месте как вкопанный, когда Матвиенко продолжает. — Да в тебя он влип по самое не хочу, придурок!       Вот и подслушал, называется. Антон поднимает поражённый взгляд на Серёжу и замечает замершего у него за спиной парня. Матвиенко не дурак, поэтому поворачивается сразу же к Арсению с извиняющимся взглядом и тут же спешно уходит, бросая что-то о зазвонившем телефоне.       Антон смотрит на неуверенно топчущегося возле двери брюнета, так и не дотянувшегося к холодильнику и вспоминает. Вспоминает взгляды, касания, тот идиотский поцелуй по пьяне и просто внезапно осознает, что все это время ему не казалось. Что все те шутки про голубизну Арсения из-за его манеры поведения, облегающих всё, что нельзя штанов и пунктика на счёт внешнего вида, вовсе и не шутки.       Что делать с этим открытием Шастун не знает. Он пытается прислушаться к себе и понять, противно ли ему, но мысли в голове путаются, мешая понять, что же он чувствует. Арсений не знает, куда себя деть и чего вообще ожидать. Стоит, проклинает Матвиенко на чём свет стоит. Было бы лучше не знай Антон ничего. Ведь было бы?       Старается успокоиться мыслью, что в его положении вообще нет степени сравнения «лучше», она просто обесценивается в силу обстоятельств. Но зато всегда есть «не так херово». Было бы не так херово стоять здесь, глупо открывая рот и с таким же успехом закрывать, потому что слова не шли. Не так херово находится наедине с близким человеком, стараясь прочитать в его виде хоть какие-то эмоции относительно этого всего.       Арсений бы сказал, что это самый большой проёб в его жизни. Потерять единственное, что ещё осталось в недолгой жизни светлое и хорошее. Толерантностью Антон особо никогда не отличался, но пока ещё не орёт благим матом и не пытается ударить, значит, уже хорошо. Наконец светловолосый поднимает голову, вглядываясь в чужие глаза и видит там чистую панику. Такой не было, даже когда Арсений узнал свой диагноз. — Прости меня, — совсем тихо и как-то надломленно говорит Антон и брюнет теряется. Разве это не его слова? — Что ты… — Арс, я не смогу помочь, — на какое-то время воцаряется тишина, потому что каждый спешит додумать всё дальше, но Антон всё-таки продолжает. Не может не сказать. — До этого я думал, что надежда ещё есть, ведь ну как в тебя можно не влюбиться, серьёзно. И что если поговорить с этой твоей бабой, всё получится. А теперь понимаю, что нужно сделать это самому и… знаю, что не смогу. Мне очень жаль, правда. Прости.       Спешно и скомкано заканчивает Антон и, хватая практически пустую пачку сигарет со стола, мигом вылетает из комнаты, едва не зацепив Арсения. Попову кажется, что если болезнь его не прикончит в ближайшее время, то он это сделает сам.

***

      Иногда кажется, что все у тебя идёт не по плану. И ты точно также не по плану оказываешься в полной жопе. И нужно как-то от туда выбираться, но ты просто не можешь. Арсений в жопе. Не в антоновой, как хотелось бы, а просто в жопе. Он старается жить, как это делал раньше, также прилагает все усилия, чтобы побольше находится вне дома, также ходит на работу, также ловит жалеющие взгляды коллег и также мучается от болей в груди как душевных, так и вполне реальных.       Единственное что совсем не также, это отсутствие рядом Антона. С того весчера прошла почти неделя и за это время они совсем никак не пересекались, даже в соц сети. Это тяжело. Арсению без парня будто мир обесцветился. Черно белый надоедает очень быстро. Ну, а цвет вообще убивает.       Слабость в последнее время перешла все возможные пределы, мешая даже двигаться нормально. Приходится постоянно делать остановки, чтобы перестало темнеть в глазах и ноги не грозились подогнуться в любой момент. Арсений идёт домой, проклиная то, что вообще пошёл подышать свежим воздухом, парк находится слишком далеко от дома.       Парень уже на финишной прямой, но вспоминает, что холодильник абсолютно пуст. Не то, чтобы ему в последнее время хотелось есть, скорее даже наоборот, от еды тошнит. Но он же продолжает делать вид, что живёт обычной жизнью, поэтому сворачивает к ближайшему магазину, чтобы взять что-то на ужин.       Продавщица на кассе, которая его хорошо знает, вернее знает, каким он был, отводит сочувствующий взгляд вниз, шепча что-то про то, что все наладится. Хотя оба знают, что нет. Но не сказать этого, она просто не могла. Арсений продолжает путь до дома уже в компании пакета с продуктами.       Брюнет отметил, что как только его организм резко начал сдавать из-за болезни, лифт в доме перестал ломаться совсем, что сродни чуду. Такая себе компенсация, если честно, но лучше чем ничего. Когда двери с характерным звуком разъехались, выпуская на нужный этаж, Попов вышел и пораженно уставился на собственную дверь с цифрами 42.       Просто дело в том, что её подпирал спиной Шастун, сидя прямо на бетоном полу и уткнувшись в телефон, который тускло освещал знакомые черты. И все мысли, заготовленные речи, да и просто уверенность мигом куда-то исчезли, стоило Антону поднять взгляд от мобильного устройства. И сколько бы Арсений не представлял себе этот разговор, сейчас он не может сказать не слова. Шастун начинает первым. Резво поднимается с пола, отряхивая тёмные джинсы и подходит ближе, заглядывая в тусклые сероватые глаза. — Привет, — выдыхает он, начиная крутить мобильник пальцами и нервно поправляя чёлку. Нервничает. Брюнет нервничает не меньше, стараясь найти в кармане куртке ключи, которые то и дело выскальзывали из пальцев. — Привет.       Больше смелости ни на что не хватает, поэтому дальше в молчании достаются ключи, в молчании отпирается дверь и в таком же молчании квартира пропускает в себя двух близких людей. Антон обычно всегда начинал первым и Арсений надеялся, что в этот раз будет также. Но светловолосый отчего-то продолжал нервно крутить телефон и молча тенью следовать за хозяином квартиры. Брюнет не идёт на кухню, потому что с ней связаны лишь отрицательные эмоции.       В прошлый раз на кухне Антон узнал о его чувствах и после этого у них все пошло по пизде. На самом деле по ней все пошло намного раньше, но тогда все скатилось куда глубже. Поэтому Арсений заворачивает сразу в гостиную, а после и на балкон, потому что знает, что Антону сейчас больше всего нужно. Шастун выходит на балкон следом, тут же доставая из кармана целую пачку и, вынимая одну никотиновую палочку, закуривает.       Попова не пугает возможность пассивного курения, ему и так осталось не долго, какая тогда вообще разница. Он лишь стоит рядом, оглядывая погружающийся в сумерки город и осознает, насколько ему не нравится вид отсюда. Никогда не нравился, но сейчас особенно.       Закатного солнца совсем не видно из-за облаков, облепивших горизонт. Светловолосый курит и все ещё не начинает разговор, оттягивая этот момент как можно дольше. Будто у них уйма времени. Арсений раздражается, но не торопит. Сигарета тлеет в тонких пальцах от чего-то слишком быстро, парень даже не замечает, как скуривает её. — Арс, я не знаю, что делать. Это пиздец. За эту неделю я понял, что даже если не смогу полюбить тебя, то держаться подальше тоже не смогу. Потому что мы ведь столько лет вместе, а тут такое и бросить тебя одного в таком состоянии всё равно, что убить. — Арсений иронично выгибает бровь и до Антона доходит его оплошность, — блин, прости, херню сморозил. Всё равно, что убить себя. Потому что без тебя будто и меня нет. — Как-то мелодрамно звучит. — Как есть, уж извини.       Снова воцаряется молчание, дополняемое уличными звуками, а после Шастун продолжает. — Я позавчера впервые за последние лет пятнадцать ревел. Прикинь, мне приснилось, что тебя больше нет. И я стоял там, на похоронах совсем один, пытался осознать, что это всё действительно случилось и рыдал взахлёб, пока тебя закапывали. А когда проснулся, почувствовал что щеки реально мокрые и на подушке следы. Но зато какое облегчение было, что это всего лишь сон.       Арсений, слыша это, впервые задумался о собственных похоронах. Как все его родные и друзья соберутся там и будут смотреть на его имя с датой, написанных на холодном камне. И это все что от него останется. У других кончено будут ещё воспоминания, но по факту же только имя и дата. Не очень-то радужные мысли, не то, что ориентация. Арсений трясёт головой, чтобы от них избавиться. Антон заглядывает в глазах, и видит там отражение собственных чувств. Боль. — Будешь носить мне ромашки?

***

      Стало легче. Стало тяжелее. Одновременно. Легче от того что Антон теперь всегда рядом, даже больше чем когда-либо. Тяжелее от того что теперь он и правда еле двигается, потому что ноги будто отказались выполнять свои функции. Боль в груди поселилась на постоянной основе, мешая даже дышать полноценно. Ночь уже давно не для сна, а для разрывающих горло криков от боли и перепачканных в крови подушек, потому что та постоянно хлещет из носа. Арсений и сам не знает, как ещё справляется с этим.       Серёжа стал чаще ошиваться где-то рядом, прекрасно понимая к чему все идёт. Ему тоже больно терять друга. Попов предлагал ему прекратить общение, чтобы потом было легче все принять, чем наблюдать, как это постепенно происходит на твоих глазах. Он тогда всеми силами избегал слово «смерть». Матвиенко же тогда послал его куда подальше с такими предложениями, а после неожиданно крепко обнял, да так отчаянно, что Арсению стало страшно. Им всем будет тяжело.       Паша с Антоном обеспечили самые лучшие условия для прохождения необходимых процедур и всегда были рядом во время, стараясь по возможности развеселить брюнета в моменты, когда было слишком больно. Добровольский тоже старался. Взял на себя почти всю часть работы Антона, чтобы у того было время быть с Арсением, а сам пропадал на работе сутками напролёт.       Паша, конечно же, тоже знал из-за кого Арсений сейчас постепенно умирает и даже вывел Шастуна однажды на разговор, стараясь убедить хотя бы попробовать все исправить. Тогда все закончилось отчаянным криком «Да пробовал я, блять!!! Но не могу себя заставить, понятно?!», Паше понятно. Паша, к сожалению не купидон, чтобы повлиять на сердце Антона.       Сейчас Арсений лежит головой на тощих антоновских коленках и закидывает в рот по штучке «M&M's». Можно было бы сказать идиллия, но она нарушалась тем, что по телевизору шла «Пила», которую Антон недолюбливал, но любил брюнет. Шастун подумал, что будет лучше, если у них будет больше таких моментов, когда они близко совсем не как друзья. Ничего такого, просто больше вдумчивых касаний.       И ведь, правда же, стало лучше. Лучше от того, как светловолосый легко водит кончиками пальцев по руке Попова, задерживаясь на нежной коже на сгибе локтя и это так сильно приятно, что кожа совсем немного покрывается мурашками. Арсений всё ещё старается не думать, сколько же таких моментов у них осталось. На вопрос каких же «таких», парень бы ответил — безмятежных. Когда они никуда не спешат, не загибаются от боли и не орут друг на друга, срывая голоса. Брюнет назвал бы это счастьем. Ну, или максимально приближённым к нему понятием. — Арс, не хочешь людей покарать, как Крамер? — интересуется Антон, всё же вникнув в сюжет фильмов. — Не, не горю желанием. И он их не карал, а учил любить жизнь. — Ну да, вы с ним совсем не похожи. Ты слишком добрый для такого, — пожимает плечами парень, переходя на грудь и начиная поглаживать сильно выпирающие даже сквозь футболку ключицы. — Согласен, кроме рака у нас совсем ничего общего, — говорит так спокойно, будто обсуждает погоду, а Антон вздрагивает, переводя взгляд на брюнета. Светловолосый жалеет, что вообще открыл рот.       Фильм тем временем идёт полным ходом и настолько увлекает обоих, что они даже не замечают, как за окном темнеет, а по экрану уже бегут титры. Арсений собирается встать с чужих колен, но его ловят и укладывают обратно, просто пожимая плечами в ответ на вопросительный взгляд.       Всё также просто Антон понимает, что отпускать-то и не хочется. Хочется продолжать нависать сверху и заглядывать в потускневшие голубые глаза, узнавать в сильно осунувшемся лице прежнего никогда не унывающего Арсения, хочется просто чтобы он был жив.       Всё это конечно хочется, но более значимо то, чего не можется. Он не может полюбить, не может спасти, не может не думать об этом и перестать себя винить. Не может оторвать руку, замершую на чужой груди прямо над сердцем. Не может перестать считать отбиваемые удары. Не может не бояться, что они вдруг стихнут.

***

      Арсений покидает их в декабре.