До конца твоих дней

      Утомленный, я крепко спал в ту ночь — настолько, что даже вставший и собиравшийся ранним утром Альберто не разбудил меня ни своим мерзотнейшим будильником, ни громким душем из примыкающего к комнате санузла, ни, наверняка, долгими неспешными сборами и постоянной ходьбой по комнате.       Кое-как разомкнул глаза чуть раньше девяти утра — привычка просыпаться к определённому времени. Не сильно отдохнув после бурной ночи, я чувствовал себя как выжатый лимон. Все планы на сегодняшний день вылетели из головы. Поясницу ломило, снова хотелось отрубиться и проспать до обеда. В конечном итоге, кто я такой, чтобы противиться своим низменным желаниям предаваться постельным утехам? Хоть и не в классическом значении сего выражения. Лениво перевалившись на другой бок и свернувшись в клубочек, я замотался по уши в одеяло и был готов видеть новые сны.       Телефон на тумбочке раздражительно завибрировал в звонке. Посильнее укутавшись, решил игнорировать нервирующий гаджет, здраво рассудив, что рано или поздно звонящий сдастся и оставит меня в покое. После, наверное, четвёртого или пятого звонка успевший как следует заебать настырный тип сдался, и я, радуясь блаженной тишине, прикрыл глаза, проваливаясь в лёгкую дрёму. Как-то и в голову не приходило, что этим надоедливым человеком, мешающим спать юному и совершенно обворожительному жениху Альберто Родарри, мог быть сам — вовсе не юный и обворожительный, а нетерпеливый и рассерженный — альфа собственной персоной.       Который разбудил меня громким хлопком двери.       — Сколько можно спать, Томас! — Тон альфы звучал взвинчено и резко. — Ты даже звонки мои игнорируешь.       Я испытывал растерянность вкупе с раздражением, хладнокровием и лёгким страхом.       — Думаю, на моём месте ты тоже не хотел бы вставать. У меня вся спина ноет, а задницы я вообще не чувствую, — негодующе промычал в подушку.       Одеяло было сдёрнуто быстрым жёстким движением. Через секунду с кровати снят и я, представая совершенно нагим перед, как всегда, одетым в стильный дорогущий костюм Альберто.       — О боже, ну у тебя что, жопа отвалится, если ты хоть раз дашь мне спокойно отдохнуть после ночи мучений? — пожаловался куда-то в сторону пола сиплым ото сна голосом.       — Если ты сейчас же не отправишься в душ и не спустишься со мной через пять минут на завтрак, то жопа отвалится у тебя, потому что, поверь, я устрою тебе такое утро, которые по сравнению с произошедшим вчера даже рядом не стояло.       Он запустил руку в мои волосы и, пока угрожал какими-то ужастиками, методично накручивал вьющиеся растрёпанные локоны на пальцы.       — Господи, Альберто, вот вечно ты хмурый и недовольный, это всё из-за чего? — Я мягко положил ладошку на тёплый живот мужчины, где под костюмом скрывался крепкий пресс. — Из-за того, что ты не высыпаешься как следует. — Вторая ладонь пристроилась рядом с первой. — Вот лежал бы со мной сейчас в кроватке под одеялом — и тебе было бы лучше, и мне. — Я напоминал себе кошку, которая, мурлыча, обхаживала хозяина.       Сделал шаг к Родарри и, прислонившись к тёплому телу, обвил его руками за талию. Кстати, это оказалось вполне приятно. Я никогда раньше не обнимал Избранного, поэтому подобный опыт стал для меня новым.       — Что за омежьи фокусы, а? — Баритон мужчины смягчился и даже показался вполне добродушным, насколько баритон Альберто вообще мог быть добродушным, а потом зазвучал немного игриво, когда меня прижали ближе одной рукой. — И всё же, если ты не хочешь продолжения вчерашнего банкета, то советую не прижиматься в таком виде ко взрослому альфе с высоким либидо.       Дон мягко похлопал по спине.       — Ну вот всё ты об одном думаешь! — шутя (а в каждой шутке доля правды), морща нос и недовольно надувая губы, отскочил от него я. — К тебе в каком виде не прижимайся — всё равно один финал.       И развернулся, чтобы отправиться мыться, но, не успев сделать и шага, был пойман за плечо.       — Стоять.       Не видя мужчины и не зная о его намерениях, я застыл на месте мраморной статуей. Всё-таки не хотелось, чтобы Родарри решил «продолжить банкет». Горячая ладонь прошлась по лопаткам и спустилась к ягодицам, едва ощутимо касаясь прохладной кожи.       — Пожалуй, вчера я всё же перестарался.       Альберто усмехнулся и аккуратно провёл губами по шее, посылая по всему телу мурашки. Ещё раз огладил задницу и легонько шлёпнул по ней, отправляя меня в душ.       В ванной комнате, изучая себя перед зеркалом, понял, как это — «перестарался». Выглядело всё… живописно. И намного хуже, чем чувствовалось. На талии проступали заметные очертания пальцев Родарри, складываясь из красно-сине-изумрудно-фиолетово-оранжево-коричневых пятен. Ну просто картина маслом, до чего колоритно! Бёдра и пятая точка вообще больше походили на какое-то полотно художника-абстракциониста. Разноцветные кровоподтёки раскрашивали кожу достаточно плотно, причём были такими же яркими, как после игры в пейнтбол, когда в тебя с силой летит жёсткий шарик с краской, а после на месте удара образуется огромный фингал. Кое-где, как я и думал, проглядывали даже отпечатки зубов.

***

      Сидеть оказалось, к счастью, не так уж и больно. Неприятно, да, неудобно, но не больно. Кожа ныла, ощущалась капельку болезненно, не более. После быстрого завтрака мы с Родарри отправились к нему в кабинет (не в тот, основной рабочий, где я был до этого) ждать юристов и уполномоченного заключать браки. До этого дня я и не предполагал, что можно жениться буквально на дому, но, как выяснилось, деньги и связи разрешали даже подобный уровень комфорта. К тому же, насколько понял, все ещё и должны были подписать бумаги о неразглашении — Альберто не хотел, чтобы информация о его браке просочилась в массы до свадьбы в июне.       Ужасно нервничая, я мерил дёрганными шагами кабинет дона взад-вперёд, когда сам мужчина преспокойненько сидел на диванчике и печатал что-то на макбуке, так сказать, время есть, можно и поработать, действительно, почему бы и нет. Он раздражал меня своим ледяным спокойствием, а я его, в свою очередь, постоянной ходьбой туда-сюда и мельтешением перед глазами. В какой-то момент Родарри, конечно же, взорвался.       — Ты можешь прекратить меня бесить и наконец сесть! — повысил он голос.       Я, будучи и так на нервах, да ещё и с больной, извините, жопой, застыл на месте. Глаза непроизвольно стали влажными.       — Ой, а мне теперь и шага без твоего разрешения не сделать? Двигаться по комнате самостоятельно уже нельзя?       Альфа поднял от экрана взгляд и задержал его на взволнованном раздосадованном лице не дольше пары секунд.       — Сядь. Ты мешаешь мне работать.       — Ох, извините, ваше величество, можно ли мне, вашему смиренному рабу выйти в коридор?       Честно говоря, не знаю, что в меня вселилось на тот момент — ведь я так долго до этого пытался доказывать, какой я дохуя взрослый, сдержанный и разумный, а в тот момент все тормоза, казалось, разом слетели, делая из адекватного и спокойного человека истеричку. Но на самом-то деле, когда тебе семнадцать, тебя жёстко ебали половину прошлой ночи, ты не выспался и сидишь с больной головой в комнате с мрачной обстановкой, где тебя сейчас насильно выдадут замуж за здорового злобного дядьку, ведь нормально и немного поскандалить?       Казалось, даже злобный дядька это понимал.       — Сядь.       Баритон прозвучал холодно, но ровно. Я раздражал его своим поведением, но Родарри держался молодцом. Еще пару месяцев назад за подобный концерт мне пришлось бы дорого заплатить, а сегодня выступление было бесплатным.       — Я очень за тебя рад, что ты охуеть какой спокойный перед вступлением в брак. Я так не могу!       Вторая фраза прозвучала надломлено, и я тут же отвернулся от альфы. Больше обиды во мне бурлила злость и негодование — почему мне даже выразить эмоции не дают? Согласился на чёртов брак, веду себя сказочно, так почему не могу высказаться?!       Я плюхнулся на дальнее кресло, игнорируя тянущее жжение в ягодицах, и уткнулся в айфон, бездумно листая ленту новостей в одной из социальных сетей. Я не пытался себя жалеть и не грустил, а чувствовал крайне агрессивное раздражение, желание подойти и со всей дури треснуть мужчину по лицу. Сколько можно уже, чёрт возьми? Изображение расплывалось от подступивших к глазам злых слёз, и я стёр их пальцами, чтобы не давать Родарри повода считать меня не только истеричкой, но и плаксой.       Услышав тихие звуки движений, посмотрел на Альберто — мужчина, сложив ноут, убрал его на журнальный столик и теперь наблюдал за мной. Я резко отвернулся, усиленно показывая, что очень заинтересовался просмотром чего-то важного на экране телефона.       — Подойди, Томас, — позвал Родарри спокойным, ровным голосом.       Это обращение всегда, всегда означало что-то плохое. К спектру моих восхитительных эмоций добавился страх, и я, понимая, насколько это плохая идея, решил, что ни за что не подойду. Старательно игнорируя дона, с интересом пялился на дешёвую рекламу корма для кроликов.       — Ну же, малыш. Ты знаешь, я не люблю, когда меня не слушаются.       Фраза прозвучала немного мягче, чем предыдущая, но смысл не радовал.       Упрямо не обращая внимания на альфу ещё секунд двадцать, я тяжело, скрепя сердце поднялся с мягкого предмета мебели и, беззвучно ступая, подошёл к дивану, на котором, словно король, величественно восседал мужчина. Я не смотрел на будущего мужа, старательно уводя глаза в пол.       — Да?       — Сядешь?       Альфа похлопал по дивану чуть слева от себя в приглашающем жесте. Удивительно, но звучало это и впрямь как вопрос, а не приказ.       Я, потратив несколько секунд на размышления о том, принимать ли мне предложение Родарри, отрицательно покачал головой.       — Лучше постою.       — Так не пойдёт, — решил он, разглядывая слипшиеся от слёз тёмные ресницы. Теперь голос зазвучал более доминантно. — Садись.       Плавно и тихо шагая по тёмному безворсовому ковру, я приблизился к широкому, обитому той же материей, что и кресла, дивану.       — Томас, я понимаю, что для тебя это тяжёлый день, но ты взрослый мальчик, и знаешь, как нужно себя вести. Почему ты сейчас решил, что можешь устраивать истерики в моём присутствии, я не понимаю и подобного поведения с твоей стороны в любых других обстоятельств не потерплю.       Естественно, Альберто не мог не прокомментировать происходящее. Он нередко раздражался из-за моих слёз, хотя видел их далеко не часто, ещё сильнее раздражался из-за проявленных мною негативных эмоций — я всегда старался держать их в узде, контролировать выражение чувств, но иногда получалось из рук вон плохо. Мужчине не нравилось, когда кто-то рядом с ним проявлял слабость, а тем более вёл себя некультурно — сам он почти всегда держался сдержанно и холодно, на мой взгляд, иногда даже слишком высокомерно.       Родарри легонько похлопал по подлокотнику, и я, повинуясь, присел на мягкий край, соблюдая приличную дистанцию.       Одним из самых, пожалуй, ужасных факторов во всей этой ситуации было то, что мне совершенно не с кем разделить своё горе, свои переживания по поводу происходящего. Писать что-то о тяготах судьбы друзьям не мог — во-первых, нельзя разглашать что бы то ни было из происходящего, тем более насчёт брака, а во-вторых, я просто-напросто очень не хотел заставлять их переживать, к слову, по той же причине не говорил ничего и родным. Нора какого-то чёрта оказалась предательницей, тем самым отбирая у меня единственную возможность хоть кому-то выговориться. С Адамом я был не настолько близко знаком, чтобы ныть парню в личку о том, как всё беспросветно херово, да и портить его отношения с отцом не хотелось. Да-да, вот такой я святой, несмотря на то, что этот самый отец сутками напролёт портил жизнь мне. Разговаривать же с самим Альберто — бесполезно, что об стену горох.       — Извини. — Я почти успокоился, глаза оставались чуть влажными, от гнева уже не трясло. Расслабиться полностью, конечно же, не получалось, но и на том спасибо. Глядя в пол, пояснил: — Просто нервничаю.       — Том. — Мужчина окликнул меня, привлекая внимание, заставляя всё же поднять на него глаза. — Мне казалось, ты уже давно спокойно принял ситуацию?       — Я… — Выдерживать прямой взгляд альфы было нелегко. — Да. Принял, осознал. Просто мне… — Смысла увиливать и строить из только что выступавшего омеги сильного, равнодушного ко всему юношу не было, и я говорил откровенно, как чувствовал. — Мне очень тяжело. Я даже обсудить то, что происходит, ни с кем не могу. У меня никого нет.       — Не стоит обсуждать с окружающими всё, что происходит в твоей жизни. Даже с самыми близкими. Ты взрослый человек, Томас, не ребёнок, и никто не будет подтирать тебе сопли. Хочешь прожить эмоции — пожалуйста, делай это в одиночестве.       — Но ты все последние дни…       — Кажется, омегам… — О боже, как снисходительно мужчина сделал акцент на моём поле, — помогают от стресса объятия.       Да, в то, что Альберто Родарри стянул меня к себе на колени и обнял, сложно было бы поверить любому человеку, проживающему на планете Земля, а тем более мне самому, но подобное действительно произошло в реальности. Я даже онемел от удивления и первые секунды боялся вздохнуть, но потом несмело обнял мужчину в ответ.       Я ненавидел его — он ломал меня и мою жизнь так, как хотел, а потом собирал заново; не держал за человека и не считался с моими эмоциями и мнением; но этот говнюк был моим Избранным — так решила юмористка-судьба, и потому в его объятиях мне действительно становилось легче. Я даже смог свободно выдохнуть, смог немного расслабиться.       Мы сидели в этой странной позе несколько минут, после чего Родарри как ни в чём не бывало прервал объятие:       — Наши гости придут уже с минуты на минуту, иди, приведи себя в порядок. Напротив есть кабинет. — И, конечно, не забыл подпортить всю почти что нормальную сложившуюся только что картину: — Чтобы я не видел больше подобных истерик.       Отражение в зеркале в ванной комнате, что находилась прямо напротив кабинета Альберто, говорило о том, что действительно стоило обрести более божеский вид. Я не был похож на человека, который только что лил слёзы, но выглядел бледно, а ресницы слипались друг с другом. Несколько раз умывшись ледяной водой и зачесав влажные вьющиеся пряди волос назад, я придал им немного пляжный вид. Сделал несколько крупных глотков прямо из-под крана, вывернутого в максимально холодный режим. В чём-то Родарри прав — я вёл себя глупо. Это выглядело как попытка достучаться до камня, вывести его на эмоции. Проходили уже, ясное дело, ничего не выйдет. Рыбу не заставишь ходить или дышать, а Альберто — испытывать полный спектр эмоций и быть нормальным.       Я вернулся обратно сильно посвежевшим. В комнате, помимо Родарри, теперь находилось трое мужчин. Я подошёл к каждому, любезно улыбаясь, пожал всем руки. Нас представил друг другу мой альфа, но ни одно из имён в тот день не отпечаталось в сознании. Болели ноги — такое случалось, когда я сильно переживал из-за чего-то. Оставалось совсем чуть-чуть. Буквально пара минут — и стану ЗАМУЖНИМ человеком. Всё, что нужно было сделать — поставить подписи, от меня не требовались клятвы верности, любви и всякой прочей ерунды, которые я радостно бы заучил наизусть или даже написал самостоятельно, будь у меня нормальный жених. Все подобные формальности (к сожалению, кроме нормального жениха) будут уже потом — в июне, чтобы красиво, на публику.       Альфы и беты переговаривались, улыбаясь, над чем-то шутили, казалось, считая друг друга равными, и всё же я чувствовал немое превосходство главы огромной мощнейшей мафиозной семьи, чьим мужем собирался стать. Меня несколько раз пытались завлечь в разговоры между подписанием бумаг, но я отвечал односложно, всем своим видом показывая, что не настроен на диалог. В один из таких моментов объяснил это сильной усталостью: «Я вчера до утра готовился к экзаменам».       Родарри наградил меня смеющимся взглядом.       Альберто почти постоянно находился рядом и демонстрировал окружающим: мой омега, моя собственность, моё — то приобнимал за талию, прижимая к себе, то аккуратно клал большие тёплые ладони на плечи.       Когда всё наконец было подписано, мужчина с седыми висками и тонким длинным носом, улыбаясь, официально провозгласил нас мужем и мужем.       Сердце будто пропустило удар, на секунду остановилось и вновь пустилось в пляс, хотя наши отношения с Избранным с самого начала выглядели как чисто семейные (по мнению моего новоиспечённого супруга). И теперь, казалось бы, ничего не должно было поменяться ни для него, ни для меня, и всё же. Всё же, это была точка невозврата. Теперь пути назад нет. Я стал не просто мужем Альберто, я стал мужем Родарри, частью семьи, сам стал Родарри.       Прерывисто выдохнув, скрепил руки в замок, пытаясь унять дрожь в пальцах. Раньше и предположить не мог, что я выйду замуж в семнадцать грёбаных лет. Да ещё и за кого. За самого дьявола.       Дьявол же был крайне доволен произошедшим, он улыбался присутствующим своим дьявольским, честно говоря, пугающим оскалом, а чёрные дьявольские глаза глядели в упор на меня.       Этот тяжёлый, почти безумный взгляд был мне знаком — Альберто иногда смотрел так, когда я становился перед ним на колени. Это был взгляд полнейшего превосходства, власти и самодовольства. Он так и кричал: «Я опять победил».       Супруг, всё ещё глядя на меня, пригласил юристов и джентльмена, заключившего брак, отобедать с нами. Я шагнул к Родарри. Голова гудела, спину тянуло, держаться на ногах было тяжело. Конечно, я всё-таки перенервничал и теперь чувствовал себя вымотанным, как после долгого загруженного дня.       — Альберто, я…       — Господа, — обольстительно сверкнул улыбкой мистер Самый-Вежливый-Человек, — не могли бы вы минуту подождать нас с Томасом в коридоре.       Вот опять — слова звучали обходительно и тактично, но все до одного понимали, что это приказ.       — Я хочу пропустить обед и отправиться спать, я могу себе это позволить? — начал было я, как только дверь за мужчинами была беззвучно прикрыта, но мой вопрос потонул в поцелуе.       Губы альфы прижались неожиданно и быстро, язык проскользнул глубоко, я был резко поднят в воздух и через секунду усажен на гладкую поверхность тёмного рабочего стола. Он целовал горячо и рвано — так, как будто не мог насладиться на сто процентов.       — Мой.       Горячий шёпот опалил ухо, по раковине скользнул влажный язык.       — Мой.       Зубы впились в шею, такое ощущение, что меня пытались сожрать.       — Мой.       Крупные ладони жёстко очертили ягодицы, пробравшись под плотную ткань.       Альберто был сильно возбуждён — он отирался о мой пах своим, лихорадочно стараясь стянуть с меня одежду, путаясь в пуговицах и застёжках.       Я со всей силы оттолкнул мужчину.       — Да, я твой, но это не значит, что меня надо ебать на столе, когда я говорю, что мне плохо. — Чёрные глаза разгневанно смотрели в ответ. — Я сейчас в обморок ёбнусь, ты хочешь трахать бессознательное тело? В чём проблема сделать это хотя бы вечером?       — Вечером ты не захочешь.       Пальцы больно сжали бедро.       — Когда тебя волновало, хочу я или нет? Если станет легче, обещаю дать тебе вечером, только отпусти меня сейчас спать, умоляю, мне нужно отдохнуть.       Видимо, я выглядел совсем уж измученным, потому что Родарри со вздохом сожаления вытащил руки из штанов и положил их на талию.       — Ну раз уж ты обещаешь.       Он усмехнулся и коснулся губами лба.       Мы ещё пару минут спорили, стоит ли мне идти на обед, ведь Родарри какого-то чёрта внезапно начало волновать моё здоровье: «Тебе нужно поесть, Том». Напрочь отказавшись от обеда с новоиспечёнными знакомыми, представителями закона, я отправился в спальню. Стянув с себя одежду, залез в кровать и удовлетворённо потянулся — на сегодня точно все трудности дня позади. 
       В дверь постучали, и зашла горничная, неся в руках поднос с едой. Дон приказал подать мне обед в постель.

***

      Вечером того дня Альберто меня даже пальцем не тронул.