Ты - любовь моя

      Моё имя — Эглес и я умерла в возрасте семнадцати лет в аэропорту Вильнюса — моего родного города. Наш самолёт неудачно приземлился. Всё произошло слишком быстро, так быстро, что я даже не успела испугаться, помню лишь громкий шум и свою мысль в голове, что что-то идёт не так. Дальше — сильный толчок ремня в грудь и звон в ушах, а затем — пустота. Этот рейс никто не пережил.       В моих упавших наушниках продолжала играть Земфира. Чёрный бархатный берет, привезенный из Парижа и покоящийся на моей голове теперь был безвозвратно испорчен, запачкавшись в крови, сочащейся из моего виска, проломленного упавшим чемоданом. На запястье блестела тонкая полоска серебряного браслета — прощальный подарок от Маргритт.       Табло самолёта показывало, что прошел уже час после катастрофы, когда я открыла глаза. Моё тело слепо билось в путах ремня, руки конвульсивно подергивались, запутанные в сползший шелковый шарф. Как же я любила их при жизни — дома в моей коллекции их было никак не меньше десятка.       Не помню, как я сумела выбраться из самолета и оказаться на улицах города в толпе таких же как я. Ситуация была нелепо-карикатурной. Хотя, я давно догадывалась, что из той ситуации, в которой я находилась, выход один — смерть, но переродиться, стать… живым мертвецом в мои планы точно не входило. Сознание было наполнено безразличием к моему нынешнему состоянию — я точно не была испугана или зла. Теперь моей участью было страшное, бессмысленное существование, а не утоляемый голод, поселившийся во мне, вынуждал идти меня на страшные поступки. Одно оставалось прежним: моё сердце, как и при жизни, было переполнено болезненной любовью. С щемящим чувством в груди, которое, несомненно, было лишь фантомной болью, эхом памяти тела, я думала о Маргритт. Я вспоминала наши золотистые тела, переплетенные в шелковых простынях и отчаянно-горькие поцелуи (как и её вечные Nina Riссi). За день до перелёта я была на её свадьбе, а после — провожала их с женихом в путешествие на медовый месяц. Мы улетали в один день, и я уверена, что они тоже разбились. Если это так — в Милане стало одной мёртвой моделью больше. Сейчас эта красотка на шпильках — одна из толпы тех, кто терроризирует целый город, то есть, её жизнь практически не претерпела изменений. Разве только, что раньше она разбивала сердца, а теперь их съедает.       На второй день на моем лице появились уродливые красные и темные пятна — я заметила это в отблеске витрины. Это расстроило меня — я всегда мечтала оставаться красивой. Отныне я не могла контролировать своё тело, оно превратилось в озлобленного, вечно голодного зверя, реагирующего на громкие звуки. Чаще всего я даже не могла выбирать свои маршруты, что вынуждало тупо следовать за толпой подобных мне. Несколько раз в меня стреляли, но меня огорчала лишь порча моей одежды.       Через несколько дней он меня наконец выследил, уверена, он искал меня с самого начала. Он рассматривал меня сквозь прицел винтовки, когда я, в толпе остальных, пыталась пробраться в грузовик его отряда. Андриус выглядел сильно потрепанным, но в целом неплохо. Клянусь, я не желала ему зла, но моё тело слепо продолжало двигаться вперед, а руки — расчищать себе дорогу. Совсем недавно моей мечтой был наш поцелуй у подножья Эйфелевой башни, а сейчас — заполучить его сердце в свои изрезанные ладони, покрытые трупными пятнами. Я не представляю, сколько боли я причиняла ему сейчас своим видом и очень хотела сделать хоть что-нибудь — спрятаться, убежать, упасть на колени и бесконечно молить о прощении. Но не могла даже прекратить биться в дверь грузовика, в животном желании выбить её, пробраться, просочиться как змея, как моё шелковое тело иногда просачивалось из его объятий, чтобы затем разбить его грудь, впиться ногтями в кожу и рвануть как бумагу в безумной жажде добраться до его кровоточащего сердца, сжать его окровавленными руками и наконец осушить, как бокал вина.       Последнее, что я увидела — как его лицо мучительно скривилось и по щекам заструились слёзы. Не целясь он выстрелил мне ровно между глаз. И попал.