Россыпи

— Глаша, а ты какой подарок на Рождество хотел бы получить? Услышав топот маленьких ножек и звонкий голосок, который забавно коверкал слова, Синеглаз невольно улыбнулся. Глаша! Скажут тоже! Мало того, что они его имя перевели на межъязык и потом на одно из наречий вестников, так еще придумали это девчачье сокращение. Впрочем, от маленькой царевны он бы стерпел и не такое. Особенно когда она так забавно морщила домиком светлые бровки и трогательно задирала короткую верхнюю губу.  — Рождество — это что ли праздник Первых побегов? — на всякий случай переспросил Синеглаз, пытаясь вспомнить хотя бы общий смысл праздника вестников Великого Се, который в их мире отмечался в день зимнего солнцестояния, а в Сольсуране совпадал с периодом весеннего равноденствия. — Ну, не знаю. Я просил у отца кинжал, но мать сказала, что день Первых побегов — мирный праздник, и оружие на него не дарят. Хотя я бы не отказался, если бы кто-то из спутников царицы Серебряной дал мне запустить хоть одну молнию. Синеглаз не кривил душой. С самого первого дня как он увидел лучевое или импульсное оружие, он мечтал когда-нибудь взять такую штуку в руки и научиться с нею хорошо обращаться. Но пока ему позволялось только стрелять из легкого, сконструированного специально для детской руки лука и упражняться с деревянным мечом. Когда Синеглазу исполнилось восемь, предводитель вестников Семен Александрович и его друг Такеши Минамото выковали для княжича настоящий многослойный клинок, созданный и закаленный по обычаям надзвездных краев. Но отец разрешал его брать в руки только во время дворцовых церемоний.  — А я хочу котика, — безапелляционно заявила царевна. — Помнишь, я тебе рассказывала, он к нам в покои приходил. У него были такие забавные ушки с кисточкой, шелковистая шерстка и мягкие лапки! Он со мной играл и выполнял все мои команды. А когда я его гладила, он так громко и переливчато мурлыкал.  — Но ведь это был котенок роу су, — уточнил Синеглаз. — А горный кот — самый крупный и опасный хищник Сольсурана.  — Но он же пока еще маленький, — рассудительно заявила царевна. — И где-то потерял свою маму.  — Но он вырастет и станет просто опасным, — пожал плечами Синеглаз, пытаясь предостеречь юную подругу от нее же самой. Была б его воля, желание маленькой царевны княжич исполнил бы, не задумываясь и немедленно. Ведь в обличии древнего тотема к ней приходил не какой-то дикий зверь, а он сам. Унаследованная от отца древняя кровь асуров позволяла ему менять обличье и превращаться в горного кота. Другое дело, что говорить об этом в присутствии посторонних отец строго настрого запрещал. В Сольсуране никто, даже божественные посланцы и царица, не догадывались о том, что мудрый и расторопный вельможа, ловкостью и упорством поднявшийся от рыночного прилавка до дворцовых покоев, принадлежит к племени, когда-то едва не уничтожившему людей. Надо сказать, что в какой-то мере Синеглаз был немного расстроен тем, что в зверином облике царевна его не узнала, хотя обычно безошибочно отличала его голос, запах и звук шагов. Впрочем, что он мог требовать от пятилетней малышки, которая хоть и родилась в Сольсуране, но, как и все вестники, почти не верила в чудеса.  — Чем опечалена моя маленькая птичка? Во время разговора в покои дочери мягкой, неслышной походкой воина вошел царь Афру. Даже Синеглаз, гордившийся своим кошачьим звериным чутьем, его не услышал. А ведь владыка Сольсурана был на полголовы выше его отца, и раза в два шире советника в плечах. Впрочем, мягкие циновки из разноцветных стеблей травы и толстые шкуры табурлыков скрывали звук шагов.  — Папа, ты поймал для меня котика? — требовательно нахмурила чистый лобик под золотым венцом царевна.  — Мои охотники готовы для тебя изловить в травяных лесах хоть всех роу су, — заверил дочку царь Афру, подхватив девочку на руки и закружив, так, что светлые, длинные волосы обоих сплелись в золотистом хороводе. — Но разве тебе не нравится играть с домашними мурлакотамами? Или наскучили детеныши косуляк и кролики капату, которых мы с мамой дарили тебе на именины?  — Мне не нужны роу су, которые бегают в горах, — доверительно пояснила царевна, забравшись к отцу на колени и рассматривая причудливый узор синтрамундского парчового плаща, надетого поверх жесткой травяной рубахи. — Мне нужен котик, который приходил ко мне в покои. Он бы стал моим другом.  — А разве у тебя мало друзей? — спросил царь Афру, обводя взглядом богато обставленные покои и указывая на Синеглаза. — К тому же, если ты хочешь, чтобы тот роу су стал твоим другом, вряд ли стоит его ловить. С друзьями так не поступают.  — Но как же мне сделать так, чтобы он снова пришел? Губы маленькой царевны задрожали, в зеленых глазах заблестели слезки. Синеглаз так расстроился, что едва не выдал в присутствии царя тайну, которую доверил ему отец. Впрочем, княжич вовремя опамятовал, что в отличии от малышки царь Афру хорошо помнит историю извечного противостояния людей и асуров и вряд ли обрадуется, узнав, кого приблизил к себе, назначив первым министром и советником. На выручку пришел охранявший покои молодой воин. Его звали Камень, он принадлежал к недавно иссякнувшему роду Могучего Утеса, и помимо прекрасного владения мечом и отваги, которые продемонстрировал в страшной битве при Фиолетовой, отличался умением толковать Предание и обширными познаниями в области легенд и мифов народов травяного леса.  — В нашем роду верили, что для того, чтобы желание сбылось, надо во время празднования дня Первых побегов взять в руки священную серебрянку.  — Ну, видишь, как все просто, — молча поблагодарив Камня, улыбнулся царевне отец. — Теперь дело за малым. В горах начинается весна, и серебрянки возвращаются к своим гнездам. Синеглаз тоже оживился. Когда в обличии роу су ему удавалось уйти в травяной лес, он с упоением осваивал навыки охоты, подстерегая кроликов-капату, детенышей косуляк или разнообразных птиц. Проблема состояла в том, что обращался он лишь тогда, когда отцу требовалось сменить облик, надев на себя личину другого человека, а о своих планах советник Ниак за редким исключением не сообщал. Впрочем, в людском обличии Синеглаз тоже не отказался бы попытать удачу: он отлично знал, в каких местах гнездятся серебрянки. Вот только ранней весной в горах еще лежал снег и случались бураны и метели, а отправиться за пределы дворца и града на винтокрылой колеснице вестников ему бы никто не позволил.  — Ты опять болтался в покоях этой маленькой выскочки вместо того, чтобы учить Предание или упражняться в воинском искусстве? Хотя советник Ниак сам же убедил царя Афру провести церемонию обручения маленькой царевны и княжича Синеглаза, общения сына с вестниками он не одобрял. Оставшись наедине с наследником, он неоднократно напоминал о том, как предки асуры, когда-то правившие в Сольсуране, после сокрушительного поражения, нанесенного царем Арсом, искали спасения в других мирах или влачили жалкое существование в краю гнилых болот, постепенно утрачивая человеческий облик. И хотя по матери, царевне Страны Тумана, Синеглаз принадлежал к роду людей, отец неоднократно подчеркивал, что коли тотемный предок его избрал, даруя свой облик, негоже княжичу якшаться с врагами и перенимать их обычай.  — Деревянный меч для меня слишком легкий, а клинок надзвездных краев вы у меня отобрали, — с вызовом отозвался Синеглаз. — Что же касается Предания, что толку учить историю, записанную людьми? Все равно деяния асуров в ней искажаются.  — Можно подумать, твои дружки из надзвездных краев рассказывают об асурах правду, — обиженно поджал губы отец. — Ты только бы послушал, насколько непочтительно они отзываются о правителях Альянса Змееносца. А между тем, раджи Сансары и Кали, не говоря о правящей династии Раваны, ведут свой род от Великого Асура.  — Того самого, которого недавно окончательно уничтожил царь Арс? — уточнил Синеглаз, поправляя длинную пепельную челку. Отец вместо ответа вкатил ему такую зуботычину, что княжич покатился по каменному полу, едва не уронив треноги-светильники, наполненные расплавленным зенебочьим жиром.  — Не смей даже мысленно упоминать в таком неуважительном ключе о нашем божественном Предке. Великий Асур вывел свой народ и создал державу, которую не в силах одолеть твои любимые вестники с их огненными колесницами и сокрушительными молниями, способными уничтожать в единый миг страны и города!  — Но ты же сам настаивал, чтобы я почаще бывал в покоях вестников и маленькой царевны! — возмутился Синеглаз, потирая горящую щеку и пытаясь определить, цела ли челюсть и нет ли других повреждений. — Я настаивал, поскольку хотел, чтобы ты приобщился мудрости вестников, а вместо этого, я вижу, что ты становишься их игрушкой. Если я благословил твой будущий брак с царевной, то только для того, чтобы ты вернул асурам утраченный нашими предками престол Сольсурана.  — И что тогда плохого в том, что я общаюсь с вестниками? — стараясь держаться от отца на безопасном расстоянии, переспросил Синеглаз. — Я просто хочу, чтобы они мне доверяли.  — Когда ты торчишь в царских покоях, я не могу надевать чужую личину! Ты и так в прошлый раз едва меня не выдал. А поскольку ты последний в роду, в случае моей гибели ты до конца жизни останешься в теле тотема. Хочешь, чтобы ничтожные людишки посадили тебя, словно неразумную скотину, в клетку и по своей прихоти то били плеткой, то чесали за ушком? Синеглаз хотел возразить, что если он и знает, каково это, когда охаживают плеткой по спине и бокам, то не вестники Великого Се тому виной. В отличии от товарищей царицы Серебряной, которые не поднимали руку даже на слуг и рабов, советник в отношении сына в строгостях не стеснялся. Впрочем, отец все равно его бы не услышал. — Я вижу, что чем больше ты общаешься с посланцами из надзвездных краев и царицей, тем больше ты становишься человеком по духу! — сказал он требовательно и строго. — Мне все труднее менять обличья, и я не знаю, нет ли в этом твоей вины. В присутствии отца Синеглаз считал унизительным плакать: он не какая-то девчонка, а воин и потомок царей. Его род по материнской линии ничем не уступает роду царя Афру, его предки взошли на престол Страны Тумана, когда после изгнания асуров прошло не более сотни лет. Но едва за советником закрылась тяжелая, обитая железом дверь, горячие слезы обиды так и хлынули из глаз. «Ну и пусть, — думал княжич. — Отец может сколько угодно обвинять его в том, что подкуп царедворцев, тайные переговоры с Синтрамундом и Борго не дают ожидаемого результата. Опытному интригану все равно не понять, что народ Сольсурана любит царя Афру и вестников вовсе не за то, что они ведут род от победителя асуров царя Арса. Просто правитель Сольсурана и товарищи его супруги из надзвездных краев действительно желают народам травяного леса блага и заботятся о процветании этой земли. И вне зависимости от того, какие у вестников отношения с потомками асуров, живущими на планетах далекого Альянса, их за все благодеяния хочется уважать. Ах, как бы сделать так, чтобы асуры и люди жили в мире! А что если…» Княжич хлопнул себя по коленке, вспоминая слова Камня из рода Могучего Утеса. Решено! Он отправится в горы, найдет серебрянку и загадает самое заветное желание. И если ему суждено остаток века провести в шкуре горного кота, что ж, по крайней мере он доставит радость маленькой царевне. Покинуть дворец для Синеглаза никогда не составляло особого труда. Знакомые стражники и доверенные слуги пропускали сына советника по первой просьбе. Тем более, что княжич, будучи уличенным, даже под угрозой порки своих помощников никогда не выдавал. Вот и теперь он спокойно шагал по изученным много раз извилистым коридорам, безошибочно находя нужные повороты и нажимая тайные рычаги, ведущие в подземные ходы. Как назло в одном из внутренних дворов он чуть не попался. Семен Александрович и царица Серебряная обсуждали что-то, стоя у лопастей готовой к вылету винтокрылой колесницы, которая на межъязыке называлась вертолетом. Надо сказать, супруга царя Афру и предводитель вестников обращались с княжичем куда ласковее, чем родной отец. Царица постоянно угощала Синеглаза фруктами и сладостями надзвездных краев, помогала толковать наиболее туманные и сложные истории Предания. Семен Александрович рассказывал о тайнах вселенной, объяснял устройство вертолета и других хитроумных машин, разрешал приходить в рубку огненной колесницы или космического корабля и даже показывал, как стрелять из импульсного пистолета. Вот только в вопросах воспитания детей и Семен Александрович, и царица мало чем отличались от матушки, которая, будь ее воля, круглосуточно держала бы сына при себе. К счастью Семен Александрович и царица Серебряная, увлеченные беседой, Синеглаза не заметили. Вот только княжич, услышав, о чем идет разговор, закусил губу и ускорил шаг. Предводитель вестников уговаривал супругу царя вернуться на корабль.  — В столице что-то назревает, и мы с Такеши пока не можем понять, что. Сольсуранские вожди опять погрязли в спорах и дрязгах. К границам страны стекаются наемные отряды, жрецы и царедворцы недовольны строительством в городе школ и больниц.  — Я не могу покинуть мой народ! Я должна остаться во дворце хотя бы до окончания праздника Первых побегов, — возразила царица, и ее изысканное одухотворенное лицо озарилось внутренним светом, словно в груди у нее вспыхнул синтрамундский цветок огня. Синеглаз невольно ею залюбовался. Уж насколько он всегда восхищался правильностью черт и дивной статью матери — первой красавицы Страны Тумана, а в сравнении с посланницей Великого Се жена советника выглядела, как разряженная в шелка поселянка рядом с дэви или богиней. Или виной всему было сходство царицы с дочерью? Хотя светловолосая зеленоглазая девочка вроде бы даже больше походила на отца. Синеглаз тряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение, и неслышной тенью скользнул в знакомый, много раз проверенный проход. Надо торопиться. Возможно, стоило рассказать вестникам, кто стоит за волнениями в городе, и на чьи деньги собираются наемные армии. Но если он нарушит клятву и предаст отца, ему точно не избежать проклятья. Хотя вестники и переживали по поводу угрозы волнений и усобиц, на охране Царского града это пока никак не сказалось. В преддверии Праздника первых побегов в городских воротах царила такая сутолока и суета, что там бы сумел затеряться не только юркий восьмилетний мальчишка, но и неповоротливый зенебок. При иных обстоятельствах Синеглаз с удовольствием погулял бы по узким улочкам Царского града, рассматривая диковинные товары, привезенные со всех уголков света, вдыхая будоражащие обоняние ароматы сладостей и других кушаний, которые хозяйки и торговцы готовили к празднику. Непременно заглянул бы в оружейный ряд, примеряя на вес кинжалы, рассматривая очертания наконечников стрел, любуясь искусно пригнанными друг к другу пластинами синтрамундских доспехов. Сейчас обида на отца и желание уберечь от беды царевну и вестников подгоняли его хуже огненных бичей. Жаль только сил хватило ненадолго, и уже в городских предместьях на берегу Фиолетовой он выдохся и стал подыскивать попутчиков. Попадаться кому-то на глаза Синеглаз не хотел. Поэтому, узнав, что какой-то купец из Борго отправляется в сторону Земляного Града с грузом шелковых паволок и заморского вина, спрятался на зенебочьей спине среди тюков и благополучно добрался до гор, никем не замеченный. Еще на половине пути от Царского града, когда каменные укрепления уже напоминали стены и башенки игрушечного замка, а очертания гор еще сливались с облаками, погода начала портиться. Теплый весенний ветерок, все утро приносивший из травяных лесов запахи пробуждающейся земли и молодой зелени, сменился пришедшей с гор злой борой, сделался колким и злым и принялся кидаться ледяными иголками. Купцы зябко кутались в теплые зимние плащи и обсуждали, стоит ли сегодня пересекать Хребет Трехрогого или лучше заночевать на постоялом дворе или в травяном лесу, где ненастье обычно не лютует. В другой раз Синеглаз бы прислушался к разговорам или просто вернулся. Какие серебрянки? Когда поземка бросает в лицо пригоршни мокрого снега не то что удачно поохотиться, себя бы не потерять. Однако злость на отца и тревога за царевну и вестников оказались сильнее. Когда караванная тропа скрылась за поворотом, Синеглаз побрел наугад, с трудом переставляя ноги, и заслоняясь полой плаща от стылого ветра, забиравшегося в каждую щель. Он карабкался все выше, оскальзываясь на обледенелых гребнях, перебираясь с террасы на террасу, обдирая руки об острые камни и куски льда. К тому времени, когда он добрался до вершины, где под защитой горных уступов гнездились серебрянки, кругом уже бушевала снежная вьюжная мешанина, в который княжич слышал разгневанный голос отца или даже Великого Асура. «Неблагодарный! Предатель своего рода! Не будет тебе никакого мира! Асуры никогда не примирятся с людьми!» Синеглаз и сам уже понимал, что его идея оказалась не только глупой, но просто опасной. Он промерз до самых костей, глаза с трудом открывались от налипшего на брови и ресницы инея, ледяной ветер выбивал последнее дыхание из груди. Несколько раз княжич падал, но упорно поднимался и продолжал куда-то идти. На что он рассчитывал, он уже и сам не знал. Добраться до Царского града или хотя бы просто выйти обратно на равнину он бы даже при всем своем желании уже не смог. Он окончательно заблудился, потерял направление и совсем выбился из сил. Больше всего ему хотелось лечь на снеговую перину и больше уже никуда не подниматься. В конце концов он и в самом деле упал и решил, что на этот раз он лучше просто заснет. Холод почти отступил, ветер возле земли кусал не настолько сильно. Поземка вилась вокруг, напевая смертную колыбельную. Внезапно он увидел неподалеку какой-то неряшливый, грязновато-серый пернатый комок: бедная пичуга не успела добраться до гнезда и теперь снег засыпал совсем закоченевшее, но слабо трепыхавшееся тельце. Синеглаз сгреб серебрянку непослушными заледеневшими ладонями. Прижал пичугу к груди, согрел дыханием. На душе стало спокойно и легко. Если он даже останется здесь, его желание все равно исполнится. Вот разве что царевна так и не получит своего разумного и ласкового горного кота. Уже погружаясь гибельную дрему, Синеглаз уловил звук, который хотя звучал монотонно и надрывно, но все же отличался от заунывной песни метели. Разве винтокрылые колесницы вестников могут летать в такую пургу? И в это время в измученный мозг проникла властная и предельно жесткая, как родительский пинок, но все равно спасительная мысль: «Не смей сдаваться! Ты мне еще нужен живым!» Асуры не только умели мысленно общаться друг с другом, но и с помощью ментальной связи могли отыскать соплеменников и сородичей, заблудившихся в травяном лесу и попавших в какую иную беду. Винтокрылая колесница, которой управлял Такеши Минамото, зависла над горами, а к Синеглазу, спрыгнув прямо в снег, уже бежали Камень, Семен Александрович, царь Афру и отец. Пока Семен Александрович и Камень несли и поднимали в кабину завернутого в полог Синеглаза, царь Афру пытался заслонить княжича плащом от метели, а родитель грозил поркой. Уже в теплой кабине делающего над горами разворот вертолета, когда его пытались согреть и освободить от намокшей одежды, Синеглаз вспомнил про пичугу, которую все еще прижимал к груди. Серебрянка подавала несомненные признаки жизни и даже пыталась вырваться и упорхнуть. Синеглаз ей не позволил. Разрешил только Семену Александровичу посадить свое сокровище в переноску, которую вестники использовали, когда ловили небольших животных, и дать немного зерна и воды. Засыпая под мерный шум двигателя и заунывное завывание метели, он размышлял о том, что его желание почти что сбылось. Отец и вестники уже объединились, чтобы его отыскать. Он видел грядущее, в котором люди и асуры шли рука об руку по земле Сольсурана и дорогам других планет, заключали союзы, растили общих детей. Но о том, удастся ли ему увидеть эту картину не во сне, а наяву, Синеглаз не решался даже гадать.