В плену своих чувств

      Произошедшее на кануне начала второго семестра поспешно забылось. Каждый непосредственный участник скандала предпочёл делать вид, что ничего и не происходило вовсе. Редкие шепотки за спинами ребят прекратились, стоило Бакуго рявкнуть на некоторых особо одарённых учеников параллельного класса, которые стали невольными свидетелями в ту ночь. Было удивительным то, что собственный класс даже и слова не помянул на этот счёт, но безусловно этот факт его радовал.       Катсуки, возможно, больше всех калила эта ситуация, но обострять и без того сложные взаимоотношения не хотелось. Ему было достаточно спокойствия и в таком виде. «Хоть что-то привычное.» Он и так изо всех сил держал себя в руках, дабы не сорваться, и не кинуться с гневными воплями на всю территорию академии на Мидорию. Встряхнуть, выбить дурь из его зеленоволосой башки, дать хорошую оплеуху, чтоб не повадно было целоваться с чужими парнями, а тем более с этим хмырём Тодороки! Потакнуть Деку в том, что он стал свидетелем его измены, безусловно хотелось, но он предпочёл молчать. Негоже ему, Катсуки, устраивать мыльные оперы, закатывая сцены ревности, тем более, что он этого не сделал сразу в их первый, после случая, разговор. Да и самому Катсуки не особо хотелось рассказывать о том, почему же он тогда не сорвался с места, будучи вспыльчивым по характеру, не рванул тут же бить обоим морды. Не хотелось уточнять и то, кто его удержал на месте, а самое главное, что произошло позже на этой сраной крыше. Если бы он завёл эту тему, была огромная вероятность, что течение разговора вытянет из него детали. А говорить о признании Очако… было лишним. Очень лишним!       Хоть он и не дал девчонке точного «да» или «нет», она не оставляла попыток сблизиться с ним, пусть они были и редкими. То невзначай, проходя мимо, заденет плечом, после клятвенно прося прощения, мол «я нечаянно», или же в редкие моменты тишины на перемене, подходя с вопросами и получая ответ, по урокам разумеется, порывается обнять, аргументируя тем, что дружба, закреплённая объятием, становится крепче и продлевается годами и годами вперёд. «Тем более это лучший из способов отблагодарить человека» причитала она, когда Бакуго с усердием отрывал девчонку от себя. На что мелкий смеялся в кулак, не предполагая, что за этими действиями был о-очень глубокий подтекст.       Ладно бы, если она сама себе с ума сходила, только вот идиоты Киришима и Каминари, оценив идею, подхватили тот же лад и начали обниматься со всеми одноклассниками, срывая глотки криками «Обнимемся за долгую дружбу!» Слава Богу, очередь до Бакуго не доходит. Иначе взорвал бы к чертям кабинет, и плевать на наказания. Частым явлением стало и то, что она приноровилась приглашать Катсуки на обед, каждый день. Каждый чёртовый день подряд! «Хоть не совсем сбрендила», отказывая ей в очередной раз, констатировал факт Катсуки. Подходила Очако к нему исключительно тогда, когда парень находился один, и никакие лишние уши этого не слышали.       С Деку же, отношения мало-мальски стали возвращаться к своему первозданному виду. В пределах академии они соперники-недодрузья, в общежитии, без лишних глаз, могли и поворковать. Поговорить по душам о произошедшем им пришлось сразу же на следующее утро. Оттого им было относительно легче общаться впоследствии. Не с пылу с жару же идти на разговор, нужно остыть, иначе проблем было бы больше.       Домашний арест никто не отменял, снарядившиеся бытовой химией, тряпками и швабрами, они столкнулись на поле ночного боя. Учителя решили наказать их уборкой общего помещения, благо последствия были не такими страшными, как все предполагали. Стены и полы местами были в копоти, места, где бушевал огонь Тодороки сильнее, ещё ночью отремонтировали. Не так плохо, усердная уборка, и будет порядок.       И кстати, что касательно сына Старателя… Бакуго, конечно, не столь сильно придавал ему значения после случившегося, но в глаза бросалась явная отчужденность. Он стал ещё более замкнутым, постоянно избегал лишних разговоров и вовсе перестал присутствовать на вечерних посиделках в общей комнате, что с одной стороны несомненно его радовало, но напрягало это в разы сильнее. Странно. А хотя чему удивляться, инициатор «Вытащить эту жопу ко всем, привлечь к общему веселью» нарочно избегал Шото. Главный критерий, заданный Бакуго для Мидории, тот беспрекословно исполнял. Умничка мальчик.       И всё же к делу. На следующий день, утром, у него говорить желания не было. Голова болела нещадно, недосып сказывался крайне красноречиво. Но надобность выяснить, что к чему, внушала переступить через себя. Хочешь не хочешь, а придётся. Тем более зная Деку, лучшим из вариантов, чтобы отложить разговор, было сдохнуть. Того ничто не остановит, уж если тот чего решил, упрямый как баран. И это раздражало. «Главное не заговорить первым. Пусть этот Деку распинается.», с такими напутствовавшими мыслями началось утро для Бакуго. — Доброе утро, Каччан… — несмело начал мальчишка, переминаясь с ноги на ногу в дверном проёме, ведущем из банной комнаты в общую гостевую.       То, каким жалостливым взглядом он смотрел в спину Катсуки, свернуло бы горы, заставило злодеев стать на путь добра и вообще привело к катаклизму планету, но должного эффекта на взрывного парня эти глазки не произвели. Что ж, печально, но чего он ожидал? Что Каччан кинется к нему с объятиями и клятвами в вечной любви? Ха-ха! Если уж он в обычной ситуации так никогда себя не вёл, его предел взять за руку и легонько сжать, а тут, после такого, тот может бросится к нему разве что с намерением прибить.       Продолжая безжалостно драить пол, он лишь тихо угукнул, не поднимая головы, имитируя особую занятость. Будто он и не полы вымывает вовсе, а находится на конференции в самом влиятельном агентстве героики. Проснуться раньше Мидории его подстегнули гордость и злость за вчерашнее представление на арене. Руки потряхивало, дикое желание раскричаться сейчас было как никогда лишним. Стоит построить из себя обиженку, на Деку обычно такое поведение хорошо давило, сочувствие брало бразды правления и двигало его в очень нужную, для Бакуго, сторону, к примирению, а так как сейчас все сожители отсутствовали, помириться было бы очень кстати! — Каччан, я… — откладывая в сторону ведро с тряпками, Мидория сделал шаг в сторону блондина, замирая на месте, — мы можем поговорить с тобой… о вчерашнем?       Слова давались сложно, но ещё сложнее было сдвинуть себя с места, завидев, как спина парня напротив напряглась, поднимая тело в вертикальное положение. Мысли, объяснения, причины, придуманные за бессонную ночь, словно синица, устремились в небо, оставляя голову пустой, чистой, без единого слова. Вытаращив глаза, он наблюдал за тем, как Катсуки скинул половую тряпку со швабры, резким движением запуская оную ногой в полёт, попадая точно в ведро с водой, что нещадно расплескалась по полу комнаты мелкими брызгами. — Не рассчитывай на мою благосклонность, то, каким образом ты вчера себя повёл, дало мне повод усомниться в тебе. Это я так, к сведению. — Не поворачиваясь, бросил парень, стоя всё так же спиной, со шваброй на перевес, словно начинающая ведьмочка, готовая вот-вот вылететь в окно. — Но послушать твои плаксивые россказни, о том, как было сложно противиться омеге внутри тебя, мне о-очень интересно.       Единственным атрибутом мебели в комнате являлась пара стульев, услужливо ожидавших у стены своего времени, по правую руку от Катсуки. Борясь с мыслью о том, что стоило бы присесть, он бросил швабру на пол и одним движением развернулся к омеге лицом, скрещивая руки на груди, высматривая эмоции оного. То, что тот опустил голову означало лишь одно, самое ненавистное Бакуго деяние, слёзы. Вот что-что, а слёзы он терпеть не мог, точнее то, как они его постоянно обезоруживали, заставляя жалеть о всём том сказанном, после чего они появились. Маленький задрот пользовался его слабостью! Да!!! Мидория знал, что это грязный ход, подлость, но за годы отношений они не раз спасали ситуацию из тупика, вынуждая Каччана, хоть немного, но всё-таки смиловаться над ним. — На этот раз ими ты меня не проймёшь, Деку, — интуиция всегда была его сильной стороной, да и знания о характере мелкого были велики, так что рассекретить эту задумку и не поддаться ей в очередной раз, было легко, — давай скорее свою историю, и мы продолжим уборку здания, после вчерашнего… короче, этот пиздец надо скорее убрать!       Изуку, стыдливо утирая слёзы, поднял голову. Толку от них сейчас мало, а глаза будут болеть точно. Вздохнув поглубже, собирая по крупицам свою смелость, он начал: — Для меня вчерашнее ничего не значит! — сглотнув тягучую слюну, он начал говорить, — я люблю только тебя! И я прошу простить меня за мою глупость и… поведение. — Лихорадочно подбирать слова, наверное, его второе самое лучшее умение, после, конечно, прекрасных навыков поиска приключений на пятую точку опоры, — я боялся того, что Тодороки-кун действительно сделает что-то непоправимое… и ничего в голову кроме… кроме того, что я сделал, ничего не пришло… — перевести дыхание и продолжить говорить, пока Каччан слушает, скорее, — я никогда не имел с альфами ничего общего, ты же знаешь… не знаю, как вообще поступать с такого рода поведением, я действовал по наитию… — сложно говорить и убеждать человека в том, чего сам не понимаешь, — как бы странно это не звучало… я… я просто не хотел, чтобы он сделал тебе больно… — опустив голову, Мидория прошептал, сдерживая слёзы, что уже просились снова пролиться, — прости меня, если сможешь, конечно…       Тишина повисла над ними, лишь щебетание птиц слышалось за окном. Мидория уже двести раз успел пожалеть, что решился на разговор лицом к лицу. Проще бы было написать письмо со всеми нормальными объяснениями и мольбами о прощении, нежели этот позор, что он тут устроил. Как вдруг, многозначительный вздох разрушил тяжёлую тишину, что давила на виски со всей своей огромной силы, будто пытаясь расколоть голову, как орех. Зеленоволосый поднял глаза, встречаясь взглядом с янтарными огнями, что смотрели на него грозно, безжалостно. Страшно. Когда Катсуки так смотрит на него, ноги словно готовы зажить собственной жизнью, подкоситься, роняя тело Изуку, как мешок картошки. Уже ожидая всевозможных колкостей, криков и ругани, он снова зажмурил глаза, опуская голову. Послышались тихие шаги, явно по направлению к нему, но охвативший его страх сковал тело, обездвижив.       Шаг. Второй. Третий. Ещё и ещё. И снова тихо, но чужое дыхание ощущается рядом, ровное и осторожное. Всё же решившись, он открывает глаза, вскидывая голову, чтобы увидеть лицо напротив. Катсуки замер в нерешительности своих действий, протянув руки с намерением прижать мальчишку к себе, но взгляд был суров. На секунду прикрыв глаза, Бакуго, словно взвешивал все за и против. Открывши же, одним движением, сгрёб в охапку Деку, прижимая к груди. Как же спокойно, когда он рядом и так доверчиво жмётся к нему. Деку необходим он, Катсуки, нужен ему словно воздух! Он его любит. Бакуго это знает. И от этого так хорошо. Так правильно. Так должно быть всегда! Как раньше!!! — Каччан?       Мидория не смеет поднять головы, оторваться от тепла тела любимого человека, это настолько невозможно, насколько правильно не дышать под водой. Обнимая руками, сжимая в кулаках футболку на спине Катсуки, он жмётся теснее. Словно пытается раствориться в нём. Ничто на свете не сможет заставить разлюбить этого человека! Он для него особенный! Неповторимый!       Не отвечая, блондин отстраняется от мальчишки, кладя руки на плечи, давит, заставляя отпрянуть. Он вглядывается в зелёные глаза, и решение простить приходит сразу, и оно не может быть оспорено. Губы растягиваются в лёгкую и аккуратную улыбку, такое нечастое явление, но бывает иногда. Мягко и непринужденно. Губы сами тянутся за поцелуем. Рукой поднимая подбородок Мидории, он целует эти губы осторожно, слегка касаясь, наблюдая, как лицо мальчишки приобретает алый цвет. Да, он никогда не закрывает глаза в поцелуе, своеобразная традиция. Ему нравится смотреть на краснеющего мальчишку, нравится видеть те эмоции и чувства, что выражает лицо оного. Ему нравится. И пусть весь мир катится к чертям да в тартарары, ему будет плевать.       Тихими и неспешными шагами преодолевая расстояние до лифта, не отрываясь от поцелуев, он тянет его за собой. Необходимо закрепить эффект примирения, взять его! Срочно!       Последовательность действий проста: кинуть его на кровать, нависая сверху. Не заботясь о подготовке, стянуть с него шорты, перевернуть на живот и войти в него со всего размаха. Сразу и полностью. Вдалбливаться в тело, наслаждаясь стонами. Слышать гулкие удары собственного сердца. Перебирать его волосы, подмахивая бёдрами всё сильнее, рвано и жёстко. Кажется, глубже уже некуда, но он принимает в себя всё больше. Целовать его руки, что, как обычно, располосуют его спину коротко стрижеными ногтями. Сжимать ягодицы в руках, то оттягивая половинки друг от друга, то снова соединяя. И плевать, что комната Мидории пристанище фанатика с кучей бредни о Всемогущем, сейчас ему так даже интереснее. Потому что мелкий жмётся, прячется в руках. Ха-ха, ему стыдно. Стоны заглушаются подушкой. Сейчас плевать на всё. Всплеск. Выход. Перекатиться на бок, прижимая к себе, пробивающееся дрожью тело. Поцеловать в кудрявую макушку и дать обоим отдохнуть. — Мир… — хрипло шепчет Катсуки, над головой омеги, попутно укрывая их обоих одеялом, — но у меня к тебе есть условия… НИКАКОГО контакта между тобой и двумордым!       Мидория разглядывает крепкое плечо Катсуки, мысли, что вились в его голове, ничего хорошего точно не обещали, но согласиться с ультиматумом было необходимо, иначе не видать ему спокойных отношений с любимым человеком. — Хорошо, — тихонько шепчет Изуку, — …я не буду больше общаться с ним, ради нас я готов на всё. — Спасибо за второй шанс, Каччан… я люблю тебя.       Прижимаясь к своему парню, Мидория блаженно тянет губы в улыбке, вот только сердце словно даёт трещину, начиная неприятно тянуть в груди. Будь он неладен, этот генотип, он точно ему путает все Карты. А ведь, может же быть так, на долю, совсем малую, что это не от омежьей натуры зависит, а от чего-то другого… плевать. Главное, Катсуки рядом, прижимает к себе, перебирая его волосы, пропуская через пальцы. — Полчаса, и приступаем к уборке, мне не льстит в срачнике жить, — где-то на задворках сознания слышится Изуку, после чего он засыпает.

***

      В общей комнате по меньшей мере творился хаос. Разбросанные вещи для уборки, мокрый пол и сиротливо оставленная швабра. Тишина помещения прерывалась лишь тяжелым дыханием стоящего почти в дверном проёме человека, что есть силы сжимающим руки в кулаки. Услышанный ненароком разговор разъедал изнутри. Пуская по венам не кровь, а чистый яд. «Ничего не значит», так получается. Хорошо. И развернувшись, с громким хлопком закрывая входную дверь, парень стремглав устремился к академии. То, что он решил вернуться в общежитие за пеналом, стало, возможно, роковой ошибкой. Лучше бы попросил у одноклассников запасные принадлежности, нежели становиться свидетелем подобного и мучиться в догадках, что же произойдет между ними дальше. К чёрту! К чёрту это! «Не думай об этом, Шото! Вчерашнее ничего не значит! И тебе стоит так думать!!!»       Сбиваясь с ног, он, словно гончая, мчался по территории учебного заведения, не разбирая дороги. Чувства нахлынули, накрывая с головой. Ему было… обидно? Возможно. Неприятно? Не исключено. Или же он просто злился на свой генотип, ломающий чужие судьбы? Это, скорее, более правильный ответ. Он был зол на природу, что так по-злодейски лишала права выбора. За что она так жестока? Не должно всё быть так. Так убого и больно.       В душе происходит что-то по истине жуткое. Таких чувств ему прежде не приходилось испытывать. Всё бурлило, клокотало и вздымалось. Словно военные действия, а поле для сражения — его сердце. Одна его часть желает быть непричастной к этим разборкам, не рушить счастье двоих, что столько времени были связаны друг с другом. Не хочет мешать им, разрушать их хрупкий мир, сотканный для них двоих. Внутри всё горело и замерзало одновременно от мысли, что он отступит, ведь Вторая его часть сходила с ума. Она кричала и билась в агонии. Молила вернуться и помешать тем двоим. Его выворачивало наизнанку. Ему действительно хочется бежать обратно, разнять тех двоих. Самому прильнуть к Мидории, не отпускать и быть рядом. Желание заполучить мальчишку было пугающим. Это ведь странно!       «Не жизнь, а минное поле…»       С детства, будучи гонимым отцовской одержимостью, «Великие цели» и «Великие дела», он являлся заложником родительского кредо, обязан был подчиняться и выполнять совершенно все требования. «Ты моё творение», он привык, что его так называли, да и слова против молвить ему не давали. «Стать сильнее, превзойти сильнейшего героя» и всё, что было необходимо для тешенья отцовского тщеславия. Шото не был согласен с этой политикой, но противиться этому, не значило избегать этого.       Как бы прискорбно это ни звучало. Рождённый ребёнок являлся способом реализации собственных целей. «Как же гадко.» А ведь он герой, Старатель, сильный и справедливый, герой, которого почитают не меньше Всемогущего, оказался таким… мерзким, гнилым, надменным и просто ужасным родителем, не считающимся с собственными детьми. Так и хочется плеваться желчью, что поднимается к горлу, опаляя гортань. «Дрянь. Мерзость и пакость. Ненавижу!»       «Ты Моё Лучшее Творение.» — вместо похвалы всегда звучало Шото в спину, отцовское порицание, ибо другим ребёнок для него не отличался. «Ты сильнейший из моих творений, достойный превзойти героя номер один» из раза в раз приговаривал Тодороки пятилетнему ребёнку, ломая психику. А Обязан он превзойти, не потому что способен, а потому что должен! Бесконечные тренировки изнуряли дитя. Жесточайшие графики дней, без лишней минуты для отдыха, чуть ли не на годы вперёд, ежедневные избиения во время спаррингов между отцом и сыном… это закалило в нём жёсткий характер. Он стал грубым, не обращающим своего внимания ни на что перед собой, потому что оно, как он утверждал себе, этого не достойно. Его чёрствость, пожалуй, стала самой лучшей защитой, поистине, всё ещё детского мировоззрения. Обиженный ребёнок в душе, которому необходима любовь и понимание, он так этого хочет, но в то же время, настолько сильно боится своих желаний. «Я переступил через себя, перешагнул ту черту невозврата, я не никогда больше не стану снова тем ребёнком, не стану любить, я попросту этого не могу… у меня не получится… мне это НЕ НУЖНО!!!»       На его пути никогда не встречались люди особенные, поэтому ему и не было страшно, что кто-то посмеет потревожить его внутренний покой… до определенного момента не боялся… до встречи с ним…       Мидория Изуку. Этот чудной паренёк, что при одной прекрасной возможности, произнося самые обычные слова, выбил всю дурь из головы Шото. Он тот, кто посмел влезть ему в душу, не спрашивая разрешения, перевернуть там всё вверх дном и уйти, заставляя всё собирать по крупицам, формируя нового себя. Заставив посмотреть на мир заново, научиться дышать полной грудью.       Будучи тогда, он был обескуражен этим рвением помочь, бесстрашием и уверенностью в собственных словах. Тот парнишка, чьи глаза сияли изумрудами, его волосы, словно стог сена, торчали в разные стороны, веснушки, покрывающие его щёки неровным росчерком мелких точек, всё в нем было настолько завораживающе, что казался он скорее выдуманным персонажем из прекрасной сказки о принцах, принцессах и злых драконах, нежели реальным человеком. Его непоколебимое решение достучаться до души Шото и вернуть его веру в человечество, помочь познать самого себя и принять свою силу, хоть и пугало, но возымело должный эффект. Тодороки действительно решил пересмотреть свои приоритеты. «Поистине невероятный, этот Мидория Изуку».       Те смешанные чувства, что бились раненой птицей в его груди, устраивали беспорядок в мыслях, внушали страх неизведанности. Не мог обычный мальчишка вызывать такую бурю эмоций и впечатлений. Ну не мог!       Но шло время, унося с собой пережитые события, как радости, так и грусти, но одно оставалось неизменно. Мидория всегда был рядом. Стоило принять сей факт, именно он оказался для него кем-то особенным. Да. Шото называл его особенным для себя, ведь он стал его первым другом, что стремился понять израненную душу. Помочь и поддержать. Было приятно. Это неописуемое чувство, тебе словно подарили крылья, тебя учат взмывать в небо, страхуя на земле, спасая от падения. Дни так и продолжали свой путь, преподнося всё больше возможностей убедится, Мидория — лучшее, что случилось у него в жизни.       Всё начало складываться лучшим образом, приобретение хороших друзей, смена приоритетов, он даже возобновил общение с мамой. Но как это бывает, по закону подлости, судьба ему подкинула ещё проблему, настораживающую и мешающую жить спокойно. Он усомнился сам в себе, точнее, он перестал понимать, что творится с его сущностью. Альфа внутри него разбушевался.       Первым толчком к непониманию собственного я стал гон, пережитый в стенах академии впервые. Сам гон он пережил дома, заручившись поддержкой брата и сестры. А вот предгонное состояние пришлось на дни учёбы и очень пугало его. Те разрывающие изнутри ощущения, словно сильнейшая ломка, давили на него, намереваясь взорвать в клочья. Хотелось бежать, только куда не понятно. Искать что-то, не имея ни малейшего представления о том, чем это что-то могло оказаться. Но, прислушавшись к себе, он сообразил, ему хотелось найти кого-то конкретно, но кого, он понять не мог. И ладно бы если только это ощущение, мнимое желание поиска, было и кое-что, что совсем вводило его в шок. Ближе к выходным, на которые по подсчётам выпадал и гон, его начало мучать постоянное чувство голода. Его желудок сводило в спазмах, хотелось чего-то, но как назло, совершенно все изыски в питании, на которые он смог согласиться, ровным счётом никакого эффекта не давали. Приходилось набивать себя едой до отказа, периодически мучаясь тошнотой. Но уж лучше это, нежели сидеть на уроках, мучаясь от боли в животе.       Интуиция была в отпуске, не иначе. Теперь основываясь лишь на ощущениях, что необъяснимым образом мучили его сильнее именно в его классе, на уроках непосредственно, Шото смог понять, необходимый для спокойствия фрагмент где-то рядом, кто-то из его одноклассников. Но вот незадача. Вблизи его круга общения не было омеги, что привлекала бы его запахом. Из всех учеников, что мало-мальски привлекали его, можно было выделить всего пару омег: сидящая рядом Момо Яойрозу и напротив — Фумикаге Токоями. Второго он усиленно отвергал, кислота его запаха напрягала. Лимон и чёрный шоколад, сочетание на любителя, он этим любителем не являлся. Момо же имела более приятный аромат черники с корицей, но головокружительного эффекта от её запаха не присутствовало. В попытках выяснить, что же с ним происходит, он начал штудировать научную литературу. «Что такое гон и как его встречать», крайне забавное название, но некоторые мысли из книги ему помогли.       Допустим то, что его постоянно мучило желание заняться поисками, явно указывало на то, что он состоит в контакте с омегой, которая является ему истинной парой и на то, что его гон совпадал с течкой омеги ровно день в день, а у него, альфы, срабатывал инстинкт к захвату территории. Проявлялась необходимость пометить, заклеймить. «Метить свою омегу альфа обязан в общие дни цикла. Так как, выработка гормонов на этот период более высокая, клеймо на омеге будет более ярко выраженным». Сложно, но вроде понятно. Постоянное чувство голода же объяснялось отсутствием запаха истинной омеги, мол «Запах вашей пары, это то, чего вам не хватает. Чтобы избавиться от этого чувства, вам необходимо найти омегу и вкусить её аромат.» А исходя из этого, те кандидаты, предположительно, интересующие его, отметались. Их запахи он знал и не реагировал на них, нужно было что-то другое.       Нутро бушевало нещадно, этот гон дался крайне сложно. Ни один способ угомонить тело не помогал так же хорошо, как и раньше. Ещё при первом своём открытии, что он является альфой, заботливый отец нанял личного врача, дабы научить его, как правильно бороться с гоном. Выписанные таблетки для снижения половой активности и рукоблудства во время обострения. Что ж, именно этого, рекомендации к мастурбации, ему и не хватало. «Дрочить, дрочить и ещё раз дрочить, отличная перспектива, ничего не скажешь» — мысленно комментировал Шото советы врача.       Эта рекомендация держалась до той поры, пока парень, предположительно, не встретит свою истинную омегу. «Там уже в настоятельной форме, я рекомендую, практиковать секс, не менее одного-двух раз в месяц. Всё же близость с истинной парой сбалансирует ваши гормоны, и вам обоим будет легче переносить периодические циклы» напоследок добавил врач, перед тем как покинуть поместье Тодороки.       Отец даже не рассматривал варианты с поиском истинной пары. «Я найду тебе достойную партию, не смей путаться с шкурами, что готовы лечь под любого, будь у того статус выше собственного!» кричал он тогда, стоило врачу закрыть за собой входную дверь. Вот только Шото и не думал ему потакать, уж что-что, а омегу он рассчитывал выбрать сам. На выходки отца плевать с высокой колокольни.       Мастурбация не спасала, а, кажется, только усугубляла положение дел. После каждой выкинутой салфетки желание поднималось с новой силой… и не только желание… Какого хрена оно вообще происходит с ним?! Чувствовал себя Шото, как минимум, опущенным ниже плинтуса. Прикасаться к себе там снова было противно и мерзко. «Это грязно, какого чёрта я вообще этим занимаюсь?! — негодовал парень, медленно шагая в комнате по кругу. — Где эти таблетки?» О том, что он откладывал приём препаратов на крайний случай, надеясь на то, что они и вовсе ему не пригодятся, отец и понятия не имел. По его мнению, гасить желания, было правильным решением. И только сейчас гетерохромный в этом убедился. Курс, выписанный врачом, требовал постоянного приёма. С первого дня гона, вплоть до последнего дня перед гоном, и так по кругу.       Зависимым от препарата быть не хотелось, и поэтому он решил принять его только раз, угомонить наконец-то этот стояк, и больше к нему не возвращаться. «Дальше сам справлюсь» мысленно подытожил Шото, запивая таблетку и пряча коробку в дальний угол ящика в письменном столе.       И данное решение сыграло с ним жестокую шутку. Находясь сейчас в предгоновом состоянии, он понимал — его накрывало. Снова возвращалось желание разыскать омегу, чем он периодически и пытался заниматься в свободные моменты от учёбы, но толку ноль. Постоянный голод в этот раз был сильнее предыдущего. Перепады настроения, неконтролируемая агрессия, всплеск активности, нападение на Катсуки ночью… какого вообще они забыли ночью на первом этаже. Нет. Не так.       Как Мидория мог оказаться омегой?! Шото всё время обучения был уверен, что мальчишка бета! Он не чувствовал его запаха, совершенно! А ночью… Тогда особо и думать не понадобилось, он просто сопоставил факты, и всё резко прояснилось. Запах, распространявшийся по первому этажу, явно принадлежал омеге, он был настолько сладок, приятен обонянию Шото, что он будто на автопилоте, направляемый ароматом, идя к его источнику, наткнулся на них.       Реакция Тодороки не заставила себя ждать. Это, конечно, было для него неожиданностью, сорваться в драку с бетой, но по тем чувствам, что он испытал в тот момент, в Бакуго он признал своего соперника. Сама картинка, происходящего в темноте комнаты, до него дошла позже, когда он уже был в медкабинете и получил дозу успокоительных препаратов и подавителей.       Бакуго прижимал Мидорию к стенке, со стороны это выглядело как обнюхивание, но это ведь глупости, бета не мог учуять запаха. А сам Изуку, запрокинув голову, тихо стонал. Для Шото эта картина была словно красная тряпка для быка. Он готов был порвать в клочья бету, что так нагло вела себя по отношению к омеге… омеге, что привлекла его запахом, буквально свела с ума. Он трогал её, прижимал и так бесстыдно утыкался в шею, это не могло оказаться безнаказанным.       Та жгучая боль, распространившаяся по рукам и во рту, являлась явным признаком проявления бешенства. Его клыки и когти, они разом увеличились в размерах, превращая его в животное. Альфа проснулся и готов был на всё. И если бы не Мидория, что обнял его и… о боже, обнюхал! Блондин бы минимум был в реанимации.       Запах мальчишки-омеги очаровал Шото, он был просто потрясающ. Ни разу за всю жизнь он не был так спокоен и возбуждён одновременно. Изуку обнимал его, прижимаясь телом настолько сильно, что Шото почти кожей ощущал биение его сердца. То, как он ткнулся носом в его затылок, поднимая табун мурашек, его размеренное дыхание, теряющееся в волосах двух цветов. О Боже! Это было чем-то неземным. Границы реальности стёрлись, и, замирая в предвкушении, не смея даже шелохнуться, сквозь призму какофонии звуков, до него донеслось тихое «Шото-кун», повторяющееся эхом в его голове. Руки сами собой разжались, оставляя жертву своего гнева. Он помнит, как сам позвал его по имени, пытаясь дотянуться трясущимися руками, намереваясь обнять. После же… полная гамма неразберихи.       Еле перебирая ногами, он старался абстрагироваться. Их двоих пригласили к директору, сразу после посещения медкабинета. Было неприятно стоять бок о бок с бетой, что позарилась на Его омегу! К выводу, что Изуку, вероятно, являлся его истинным, он пришёл почти сразу. Он понимал, что это не просто бурная реакция, это пиздец, что будет повторятся снова и снова, потому что его нутро признало мальчишку, теперь просто так он его не отпустит. «Я хочу, чтобы он был моим.»       Развернувшаяся картина, то, как все чего-то ждали от Мидории, Шото не нравилась. Коршуны накинулись на свою добычу. Вот как это выглядело. Тодороки словно кожей чувствовал то, насколько подавленным был зеленоволосый, прежде чем подумать, он его кликнул. Снова по имени. В тот же момент, что и Бакуго. Чёрт! А потом… Мидория сбежал.       Мало-мальски придя в себя, он бросился искать его и нашёл. Затем… он поцеловал Тодороки! Господи, Мидория его поцеловал!!! Как это… чёрт. Да и плевать на всё, главное то, что это действительно было. И возможно, он его признал, готов постараться быть вместе, стать Его омегой! Как же он надеялся на это. Он хотел этого! Мидория и без того был важным человеком в его жизни, что помог, спас, а сейчас он просто окрылён, зная, что они истинные друг для друга. Это ведь круто? Он не знает точно, но в одном уверен точно, он счастлив сейчас.       Идя к общежитию, взявшись за руки, они не спешили. Голова словно улей, а мысли — жужжащие пчёлы. Столько всего хочется сказать и спросить, но он молчит, крепче сжимая ладошку омеги в своей руке. Рушить момент не хочется, ему очень хорошо. — Я… Шото-кун, ты позволишь мне обдумать всё перед тем, как мы будем с тобой решать то, что сегодня произошло? — задумчиво глядя в сторону, Изуку интересуется, нервно оглядываясь по сторонам. — Конечно, обдумай всё, а после можем и обговорить оставшееся. Я, честно сказать, поражён тому, что произошло, и хотел бы извиниться перед тобой за своё поведение. — Он останавливается, отпуская руку истинного и совершает поклон в извинительном жесте. — Что ты, что ты!!! Пожалуйста, поднимись, — стараясь поднять гетерохромного, Мидория схватил его за плечи, попытки не увенчались успехом, и Шото остался стоять в поклоне, — Я сам виноват, я нарочно скрывал себя как омегу, немудрёно, что ты, почуяв новый запах так отреагировал… это целиком моя вина! — присев на корточки, чтобы заглянуть в лицо альфе, Изуку склонил голову на бок. — Ты так близко, но запаха я не чувствую… каким образом? — Тодороки, не поднимаясь, утыкается в макушку омеги лицом, принюхиваясь. — У тебя хороший запах, не надо прятать… мне нравится твоё мятное яблоко.       Мидория лишь покраснел, резко вставая и провоцируя столкновение его головы и подбородка Тодороки. Оба отшатнулись друг от друга, хватаясь за ушибленные места, тихо посмеиваясь. «Прости, что смутил», шёпотом произносит Шото, протягивая руку Изуку. — Пойдём, времени уже очень много, а утром… на занятия.       Кудрявый вложил свою руку в ладонь Шото, переплетая пальцы. Оставшийся путь они провели в молчании. Каждый думал о своём, представляя себе, как он встретит утро, какие ещё сюрпризы оно сможет преподнести.

***

      Вернувшийся к звонку на урок Шото стремглав направился на своё место. Спрашивать у ребят канцелярию, так же, как и заниматься на этом уроке, не представлялось необходимым. Внутренние переживания одолевали, не давая спокойно мыслить. Как ему быть, как вести себя зная то, чего знать не должен… как принять тот факт, что твоя истинная пара… в отношениях с другим, любит его, и, возможно, они уже занимаются любовью… он не знал… Самое логичное, до чего он смог дойти за этот урок, полный размышлением и душевных терзаний, сделать вид, будто ничего и не происходило. Скрыть свой запах и не подпускать Мидорию к себе ближе, чем на три места. Он не будет мешать. Шото желает ему счастья, пусть и не с ним.       Домашний арест за плечами, ребята снова приступили к учёбе, стремясь наверстать упущенное время и вникнуть в пропущенное. Дни сменялись быстро, назначенная вторая практика, произошедшее во время неё, повторная задача на временную лицензию. Настали спокойные будни школьников, почти спокойные.       Академическая раздевалка, урок уже давно начался, но двое парней, оставшиеся незамеченными одноклассниками, задержались, буравя друг друга нечитаемыми взглядами. Тишина, в которой было слышно лишь сбивчивое дыхание, была нарушена вопросом одного из них: — Началась течка? — тихий скулёж был ответом.