В плену своих чувств

      Коридоры академии полнились гулом от множества голосов, принадлежащим ученикам лучшего учебного заведения по подготовке про-героев. Утро понедельника, первый урок уже позади; ребята бурно обсуждают между собой последние новости и слухи, коими полнились стены академии последнее время. — Эй-эй, а ты слышала… — четыре девчонки, спрятавшись под главной лестницей академии, стоят и обсуждают последние сплетни академии Юэй. — Тодороки Шото, сын Старателя, героя номер один, он всё ещё находится на больничной койке? — Да-да. Его состояние хоть и не уточняют, — одна из девиц, что имела каштановые волосы, вальяжным движением руки закидывает длинную косу за спину и хмурит брови, выражая свою крайнюю степень недовольства, — но ходит такой говор, что альфа находится всё ещё в коме. — Правда? — восклицает блондинка с каре, прикладывая ладошки к лицу, что вытягивается, приоткрывая в удавлении рот, — вот ужас. — Это ещё что, девочки. — Ярко накрашенная девица, аки пигалица из подворотни, с короткой стрижкой под мальчика, цокает языком, будто бы все до этого сказанные новости стары как мир. — Этот красавец, кажется, обзавёлся омегой, вот это новость. — Что? — восклицают разом девушки, искривляя лица в гримасе ужаса и неверия, — Ясуко, да ты врёшь! — Вот ещё, — Ясуко скрещивает руки на груди, придавая лицу более грозного вида и серьёзности, — мой парень Монома, что учится на факультете героев класса 1-В, сам своими глазами видел, как те ходили, держась за руки и так бессовестно целовались на людях!       Когда лица подружек искривились в гримасе удивления, после сменились пунцовыми щеками, девушка победно хмыкнула. Её-то точно никто не переплюнет в новой и интересной информации, слухов. «Так-то» подумала Ясуко, смотря свысока на онемевших девчонок, покуда одна быстрее других не пришла в себя и не задала интересующий всех вопрос. — А кто та омега, что охмурила его, сына Старателя? — приложив палец к подбородку, поинтересовалась девушка, её белёсые волосы отливали на свету и были видны отросшие корни чёрных, как смоль, волос, — ведь быть не может, чтобы они были истинной парой, я никогда не поверю. — Да-да. Я согласна с Акитой, — молчавшая до этого девушка, обладательница рыжей шевелюры, взбунтовалась, — она его обвела вокруг пальца! Миса, а ты? — обратившись к девушке с косой, она обиженно дует губы. — Я тоже не могу в это поверить. Шото-кун не может быть таким… таким… бесстыдным. — Бурчит Миса, покачивая головой из стороны в сторону, ладошками прикрывая половину лица. — Он очень воспитанный альфа и вряд ли бы повёлся на развратную сучку-омегу. — Со всей суровостью в голосе в разговор вклинивается первая девушка, что завела разговор о сыне первого героя. — Не верю. — А зря, Рей. — Ясуко улыбается, довольно самоуверенно заявляя, — эта, как ты говоришь сучка, один из лучших учеников класса 1-А.       И только было втянув побольше воздуха в лёгкие, девушка уже хотела назвать имя соперницы на сердце юного Тодороки, как разом весь кислород застрял у неё на уровне бронх, заставляя задохнуться в немом кашле. Подруги дружно бросились помогать девушке, кто похлопывал ладошкой по спине, кто судорожно подпрыгивал на месте, предлагая сбегать за водой. Только вот «задохнувшаяся» Ясуко, не спуская глаз, палилась перед собой, рассматривая стоящих напротив, за спинами её подружек. — Быстро, блять, разбежались!!! — дикий, просто ужасный вопль раздался на весь первый этаж, заставляя девушек отвлечься от своей подруги, — сплетницы хуевы!!! — до дрожи в коленках, до закладывания в ушах, до потери сознания — настолько жутко звучал голос парня, что стал невольным свидетелем и слушателем всей этой чуши, только не он один. — Не кричи так, Каччан… — за спиной светловолосого вихря необузданных эмоций спрятался мальчишка, чей рост был немногим меньше его, но его поза, достаточно скована, оттого он казался в разы ниже. — Ты ахуел? Эти мелкие твари только что обсуждали тебя, а ты мне говоришь не кричать? — то, с какой силой вопил парень, было жуткой картиной, оттого девушки в нерешительности замерли на месте, не смея двинуться даже на миллиметр, боясь быть растерзанными. — Какой же ты…       Обернувшись на паренька, блондин схватил его за плечи, ощутимо сотрясая, будто пытался привести в чувства, но тот лишь выдавил лёгкую полуулыбку, отшатываясь от лица парня, чей лоб так и норовил врезаться в его. — К чёрту. — Вздохнул, отпуская Бакуго, развернувшись к девицам. — А вы, — его глаза блеснули яростью и решимостью действий, — ещё хоть раз услышу, что распускаете сплетни, убью! Пошли вон, гниды!!!       Повторять дважды им не пришлось: омеги, как стая птиц, разбежались в стороны, кто вверх по лестнице, кто вперёд по коридору, спеша избежать гнева, смиловавшегося над ними зверя, аки монстра, парня-беты, коим показался он им в данный момент. «Ужас!», «Страшно», «Боюсь» — вопили они с разных сторон своими писклявыми голосами, от чего Катсуки поморщился. — Деку, — он снова повернулся к мальчишке, чьи пальцы сжали полы его пиджака академической формы; это действие хоть и казалось чем-то невинным, незатейливым, но было по истине милым, из-за чего сердце парня противно сжалось в груди, а мысли взмыли к небесам, рисуя в дымке облаков живописные картины того, как бы мог он успокоить мальчишку, прижимая к себе и зарываясь своими пальцами в эти беспокойные кудри-волны зелёного цвета. — Я в порядке и… Спасибо, Каччан. — Он поднимает глаза, что прожигают в сердце беты дыру, из которой так и норовит выскочить сердце; его глаза, они словно светятся доброй и излучают искренность чувств, что сейчас бушуют в омежьем сердце; он действительно благодарен парню, за то, что тот заступился и не требует объяснений его собственному бездействию. «Сложно», — Я… правда…       Словам сложно вырваться на свободу, он ещё не совсем отошёл от того состояния разрушительной тоски и боли, ему всё ещё больно, а ещё больше тоскливо. Ему не хватает внимания, тёплых рук и такого манящего запаха зимней вишни, что так и не вкусил в полной мере, а сейчас и вовсе лишён этой радости. «Благодаря ему я могу снова почуять аромат Шото…» — назойливая мысль снова закрадывается в голову, и он краснеет, как барышня на выданье; становится стыдно от себя, своих действий, действий этого взрывного беты и вообще ситуации, в коей оказались вчерашней ночью. «Боже-е…»       Катсуки лишь фыркает и тянет ухмылку, смотря на мнущегося омегу, что так и не отпускает его одежду из плена пальцев правой руки, которая усеяна шрамами. «На благо души этого двумордого альфы» — зверствует в душе неприятный голос, но он отмахивается. Хватит ревности, хватит этого чувства собственности, хватит всего того, чем он с завидным постоянством упивался, будто привязывая Деку к себе. Хватит. Хватит, хватит, хватит. Он не его вещь и не его собственность, на нём нет его метки, ведь Бакуго бета, а значит, заставлять омегу быть с ним самое последнее дело. «Даже если и люблю его, будет лучше отпустить и даже… поддержать. Кто как ни я.» и, улыбнувшись в очередной раз, только теперь уже своим мыслям, он хватает Мидорию за запястье и тянет вслед за собой, в сторону их классной комнаты, пока не прозвенел звонок, и они не опоздали на урок, которым должна была быть очередная чёртова контрольная работа.       А сам Изуку, перехватывая чужую ладонь, переплетает пальцы между собой, это скорее привычка прошлого, чем какое-то романтическое действие, просто жест для успокоения, он хоть и немного, но вселяет ему уверенности в себе. «Почти так, как и раньше… но так уже больше не будет…» думает омега, лениво блуждая взглядом по спине белобрысого парня, что и ухом не повёл на его действия, лишь прибавил шагу, чем и выдал своё волнение, но нельзя акцентировать на этом, иначе точно нарвётся на подзатыльник, которых вчера было просто не счесть. «Вчера…» ***       Вернувшись в общежитие ближе к полуночи, Бакуго, хоть и с запозданием, но осознал, что его мысли, кажется, улеглись, и теперь он может спокойно мыслить и рассуждать. Медленно вышагивая по общей комнате первого этажа, он мысленно складывал цепочку событий, руководствуясь тем, что смог узнать и понять за последние часы этого долгого и ужасного дня.       Первое, на что стоило бы обратить своё внимание и чётко осознать и принять, это то, что с Деку ему ничего не светит. И не так, как он думал в детстве, а серьёзно. Мальчишка Мидория — омега, ему нужен альфа рядом. Тем более, что альфа этот уже нашёлся и принял его самого. Да. С этим хоть и сложно, но жить возможно.       Второй пункт к пониманию и осознанию, это то, что всей этой истинности нет. Вот просто нет, и точка. То, чему их полжизни учили в школе, полнейшая ебала, которой просто нарочно засирают мозги. Не иначе.       А третье, что прямо и просится в вывод, это то, что Деку, его Деку, не был заложником этой истинности. И судя по словам Всемогущего, с коим он говорил до этого, что по словам дерьмоволосого Киришимы, это всё шутки природы и духовная составляющая. Мидория просто признал в Тодороки кого-то особенного для себя; перестал думать о нём, как о сопернике и, кажется, почувствовал то, что хочет защищать этого засранца, что посмел излить ему душу, казалось, не требуя ничего взамен. Но не тут-то было. «Омеге достаточно знать, что альфа верит ей безоговорочно, чтобы принять его как своего и дать возможность, шанс на отношения с ней», кажется, это должно звучать именно так. Хотя какая уже, к чёрту, разница?       В животе неприятно заурчало, организм решил в самый неподходящий для этого момент потребовать внимания и пищи. Да, кажется, он даже не ужинал, а значит — стоило бы приготовить чего на скорую руку, закинуть в себя и скорее закончить с самоистязанием на сегодня. Да и стоило поскорее пойти спать, ведь завтра понедельник, да и ещё предстоит разговор с Деку. То, что он всё-таки решился с ним поговорить по душам, было решением трудным, но, как предчувствовало сердце, мероприятием это было крайне необходимым. «Пусть уж лучше я разок переплюну себя и извинюсь перед ним и буду хотя бы спокойно наблюдать со стороны за его ростом из ученика академии героев в настоящего про, нежели постоянно прятать взгляд и мучиться от своей ничтожности».       Посеменивши босыми ногами по холодному полу, парень уткнулся в общий холодильник, выуживая из него тестовый хлеб, ветчину и сыр. «Горячий чай с молоком, пара бутербродов, и на этом хватит» — заключительно кивнув себе головой, парень принялся нарезать продукты, поставив чайник на плитку.       Мыслительный процесс вновь возобновился, стоило парню присесть на стул, вровень напротив кухонного гарнитура, наблюдая за медленно вскипающим чайником, из которого вот-вот повалит клубами пар.       Деку, Мидория, чёртов Изуку, этот омега, неосознанно, без каких-либо лишних намерений, проникся душой, пониманием к Тодороки именно на этом ебучем спортивном фестивале! Именно тогда, когда Бакуго ревностно подслушивал их разговор, не смея и предположить, что он сможет как-то повлиять на Деку. Именно тогда, когда он не соизволил их прервать, сетуя на человеческое понимание и необходимость высказаться. Именно в тот злосчастный момент, когда ноги, будто налитые свинцом, не смели дрогнуть и понести его к этим двум, разгоняя по разные стороны баррикад, Изуку принял в лице сына Старателя своего альфу.       Если уж правильно смотреть на ситуацию, Бакуго сам себе виновник этих бед, что свалились на его голову. Он сам себе внушил то, что им с Деку все беды нипочём; что они будут вместе, хотя тесты указали на обратное. Сам загнал себя в положение, в котором сейчас прибывал; сорвался со всех цепей, не пойми зачем сотворил накануне то, что и вслух произносить стыдно. — …изнасиловал его… Я мерзкая тварь. — Шёпотом произнёс парень; слова невнятным бормотанием отразились от стен помещения, а в голове они отдались жутким эхом, от которого мурашки побежали по коже.       Да только сколько не терзай себя, сколько бы не мучила его совесть, решение у проблемы было одно, ему бы заявиться к мальчишке и просто по-человечески попросить прощения. Раскрыть душу и излиться нескончаемым фонтаном слов, мольбами о прощении.       Парень вздохнул; чайник призывно посвистывал на плите уже чуть больше минуты, и стоило бы поскорее снять его с горячей поверхности, ибо разбудить весь второй этаж общежития — перспектива не из приятных. Они и так все злы на него, особенно девчонки. Ведь, даже не афишируя, что содеянное с Тодороки его рук дело, все и так догадались, а потому затаили некоторую обиду. Нет. Конечно, ему никто не высказывал ничего лично, но ощущение взглядов, что будто прожигали спину, было явным.       Наливая горячую воду в кружку, он невольно задумался, погружаясь мыслями в прошлое. Вспомнился тот момент с спортивного фестиваля, тот самый разговор, когда Шото, не стесняясь, обнажил свою душу перед Изуку; парень тогда рассказал ему о своей семье, о шраме, оставленным матерью. Вспомнился ему и тот момент, когда во время боя с Тодороки, всё на том же фестивале, Деку поддержал именно двумордого. Хотелось бы считать это просто совпадением, но Катсуки понимал, это ведь, действительно, неспроста. Значит, и правда, этот человек приглянулся ему… составом своей души что ли? Ну или тем, что эту душу мелкому герою хочется спасти, оберегать? Хер его знает. Блондин лишь цыкнул, приходя в себя. — Ауч.       Неосторожно двинув рукой, проливая на стол и себе на руку кипяток, мальчишка вздрогнул. Вот же, задуматься так. Хорошо хоть, вовремя дёрнул рукой, и жидкость не в таких уж и больших количествах попала ему на кожу. Но всё-таки, место ожога стало неприятно пощипывать, от чего он зашипел. В этот момент за спиной послышалось шуршание то ли одежды, то ли чего ещё. — Кому, вашу мать, не спится?! — рявкнув вполголоса, бета резко поворачивается к источнику шума, что исходил с лестницы за его спиной и тут же замирает на месте, забывая дышать, — Д-деку?       Шок, непонимание, удивление и некоторая эйфория заполняют тело, от чего по нему от груди растекается тепло, от которого даже пальцы покалывает. Мальчишка-омега жмётся за углом, лишь наполовину тела выглядывая, наблюдая за ним. Пальцы впиваются в стену, не сильно царапая короткими ноготками поверхность обоев, взгляд потухший, под глазами огромные, просто ужасающе огромные тёмные круги, щёки впали, и, кажется, если бы он не держался за стену, то вовсе бы свалился с ног на пол. — К-каччан… — слегка заикаясь, позвал омега, делая шаг навстречу к блондину, на ходу оглядывая его полностью, — ты поранился?       Из-за неожиданного появления главной причины его беспокойства бета не может выдавить из себя и слова, в беззвучной мимике то открывая, то закрывая рот, пытается что-то произнести из себя, но из лёгких вырывается лишь сдавленный хрип. А Мидория, пользуясь заминкой, маленькими шажками семенит к блондину, с беспокойством и волнением смотря на руки Бакуго, пытаясь издалека оценить ситуацию с ожогом.       От напористости действий со стороны Деку, Бакуго отшатывается на шаг назад, пятясь спиной, позабыв о чайнике в своих руках; металлическая крышка громко брякнула, когда от очередного шага назад парень натыкается спиной на угол кухонного гарнитура, рука в локте сгибается в самопроизвольном рефлексе, и кипячёная вода с призывным хлюпаньем выплёскивается из чайника, попадая на предплечье второй руки. — Блять. — Парень шипит, резко поворачиваясь к гарнитуру, и, быстро поставив на него чайник, Бакуго стряхивает с руки остатки воды и причитает под нос что-то о невнимательности, глупых задротах, что мучаются бессонницей, поглядывая на Изуку, что замер каменным изваянием в паре шагов от него.       Лицо мальчишки исказилось гримасой непонимания ситуации и неуверенности в правильности своих действий: брови взмыли кверху, закушенная нижняя губа, глаза на мокром месте, и перехваченная левой правая рука, которую он прижимает к своей груди. Всё только и вопит о том, что руководствовался он чисто рефлексами, точно не осознанием ситуации. Но в ту же секунду, когда взгляды парней пересекаются, зеленоволосый парень разворачивается, уверенными шагами ступает в сторону кухонных шкафчиков, что висят на стене; открывает дверцу первого и второго, оглядывает содержимое и выуживает из второго коробку с красным крестом. «Аптечка» — проносится в голове у Катсуки, когда мальчишка ставит коробок на гарнитур, распахивая его и начиная перебирать содержимое, бубня себе под нос еле различимые слова, название искомого. — Марля-марля-марля… О, бинт, сойдёт. — Схватив упаковку с бинтом, Мидория тут же срывает этикетку, разматывает почти половину перевязочного атрибута, отрывает кусок и бросается к раковине, смачивая бинт холодной водой. — Вот, приложи.       Руки у него хоть и подрагивают, но в глазах виднеется серьёзность намерений. Бакуго принимает из рук омеги холодный свёрток и прикладывает к предплечью правой руки; холодок приятно остужает горячую кожу, и сдержать вздох облегчения становится невозможным. Деку, смотря на это, лишь тянет губы в тёплой улыбке, развернувшись к обеденным столам, дабы подтянуть пару стульев.       Присев друг напротив друга, парни смотрят по сторонам; неловкое молчание окутывает этих двоих, у каждого, кажется, есть что сказать, но оба предательски не желают нарушать тишину этой ночи. Но молчание не может являться решением проблемы, потому Катсуки решается заговорить первым. — Я хотел с тобой поговорить. — Нам нужно поговорить…       Их голоса звучат одновременно, и в один миг вся та неловкость испаряется, и оба, аки после хорошей шутки, заливаются тихим смехом, сворачиваясь почти клубком, прикрывая ладонями лица, чтобы не настолько громкими были их голоса. — Хах, ладно. — Первый приходит в себя Мидория, смахивая выступившую слезу с уголка глаза. — Говори первый, Каччан.       Примостившись, просто даже уместившись на стуле, Изуку поднимает ноги, повторяя турецкую позу, кладёт ладошки на лодыжки, покачиваясь в игривой манере из стороны в сторону, наклоняет голову то туда, то сюда. Будто болванчик. А глаза не кажутся такими счастливыми, Бакуго-то видит его насквозь, его не проведёшь этой напускной радостью, лживым-показным счастьем. Совсем что ли дурака нашёл? — Прекрати. — Бета хмурится и отводит взгляд, следя за действиями омеги лишь боковым зрением; да и этого достаточно, потому что тот перестал маячить, раскачиваясь, тут же замирая на месте. — Я вижу, что тебе плохо, не делай из меня дурака… — Хах… я настолько очевиден, да? — голос сломлен под тяжестью мыслей; с придыханием и тяжёлым вздохом до ушей Катсуки доносится заданный вопрос, а от него все волоски по телу поднимаются дыбом, но он не смеет снова посмотреть на Деку, продолжая прожигать взглядом, такой интересный и захватывающий интерьер помещения первого этажа. — Не в этом дело, — негромко отвечает он, цыкнув, — просто… я понимаю… нет… Чёрт! — он откидывается на спинку стула, запрокидывая голову.       Вот какого хрена? Почему, буквально с десять минут назад, он был готов хоть на коленях ползать, моля о прощении, а сейчас слова таким наглым образом застревают в горле? Ну что за хуйня такая? А?! Шипение раздаётся в тишине, протяжное, переходящее в вой. Это всё его гордость, она не желает подчиняться. Чёрта с два. — Прости меня… — на одном дыхании выдавливает Бакуго, зажмурив глаза и посильнее стискивая ладонью предплечье, — прости меня за мою грубость и отношение. За то, что я такой мудак и ублюдок. Я налажал и испортил всё, угробил наши отношения… влез в твою новую жизнь и чуть было не свёл на тот свет твоего альфу… П-прости.       И снова тишина. Она накрывает волной, заливает пространство в ушах, в голове от неё образуется вакуум. Вокруг ни одного звука, не слышно даже дыхания. Мир вокруг решил остановиться, замереть на месте и не двигаться. — Каччан… — тихий шёпот, его имя, произнесённое с придыханием, заставляет тело содрогнуться и покрыться мурашками, что даже волосы на затылке поднялись дыбом, — я-я не сержусь за… за то, что случилось между нами. Но… — омега подтягивает ноги к телу, обнимая их руками, кладёт голову на колено, пытаясь смотреть в сторону, не на профиль Катсуки, — но за то, что случилось с Тодороки… уж извини, я не смогу это оставить… это…       Взамен словам слышатся всхлипы; его оборона треснула по швам, и дала сбой система защиты. Лёд, коим он себя окутывал эти дни без Тодороки, треснул, расступаясь в стороны и оголяя продрогшую душу. Слёзы нескончаемым потоком катятся по щекам, а сам он неосознанно начинает стонать, почти завывать, от нахлынувших вмиг тоски и одиночества. Думать о Шото невыносимо больно, и эта боль ощущается будто физически. Сердце в груди сжимается с каждым ударом, разнося кровь по телу, а с ней и сгустки отголосков душевных терзаний. Он только успокоился, принял за действительное всё то, что ему рассказали днями ранее, но этот разговор, он, подобно ржавому гвоздю, выковырнул гноящуюся рану, выпуская наружу все эмоции, что мальчишка старался похоронить в глубине своей памяти и души.       Задыхаясь от слёз, Мидория шепчет, как мантру, одно и тоже. Повторяясь из раза в раз, на повторе затихая, тихонько раскачиваясь на стуле из стороны в сторону, смотря перед собой и не видя ничего вокруг. «Не смогу… я не смогу простить тебя… если его не станет».       Но вмиг он останавливается, всхлипы затихают, и он поднимает мокрые от слёз глаза, в коих на дне всё ещё теплиться надежда на лучшее. Смотрит на Бакуго, ждёт того, что он посмотрит на него, но бета не решается и двинуться с места, ему самому плохо. — К-каччан… — взывает к вниманию блондина мальчишка-омега, резко помутневший взгляд и спазмы внизу живота хоть и пугают его, но нужно взять себя в руки, — Каччан, помоги дойти до комнаты.       Парень резко поднимает голову и во все глаза таращится на омегу. Смысл слов-то ему понятен, только какие мотивы? — Прости, что? — Качча-ан, мне плохо… — руки отпускают ноги слишком резко, на секунду становится дискомфортно, но боли не следует, — у меня сегодня… крайний день. А-ах, я думал, что больше не будет… позывов. Даже таблетку вечером не принял.       Он жмурится и тихонько стонет. Щёки наливаются румянцем, а дыхание сбивается, тело ослабевает, и думать становится сложно. Но страх, что накатывает с новой волной спазма, немного отрезвляет. Нет. Нельзя. Нельзя, чтобы Катсуки снова прикасался к нему, иначе они снова, как тогда в первую его течку, подерутся почём зря. Мидория, было дело, вобрал в себя воздуха, хотел сказать, что, нет, не стоит, он и сам справится, как вдруг Бакуго, будто понимая его мысли, тянет за руку, заставляя подняться со стула. Волочит за собой, не спеша, но достаточно резко, останавливается около диванчиков в зоне гостиной и роняет мальчишку на диван. — Чёрта с два, Деку. Не желаю ходить с расцарапанным лицом ещё раз, — почти рыча, произносит парень, поднимая ноги омеги и укладывая их на диван; Мидория выглядел крайне соблазнительно. Алеющие щёки, расфокусированный взгляд; дышащий через рот, с распахнутыми губами, к которым хотелось прижаться своими губами и испить до дна, — где твои чёртовы таблетки лежат?       Мальчишка лишь невнятно стонет, скручиваясь в клубок. Окончания слов, придыхания и стоны слышатся из его уст, а Бакуго, присев напротив дивана, вглядывается в веснушчатое лицо, перебарывая желание тронуть пальцами открывшийся лоб, провести по виску, спуститься к щекам, от них до линии губ, как вдруг слышит «Шо-ото-о», что вырывается достаточно чётко. В ту секунду лицо Изуку искажает гримаса, что не поддаётся объяснению. Бакуго цыкает. — …чёрт. — Он срывается с места и быстрым шагом направляется к лестнице, минует пролёт за пролетом, несясь на всей своей скорости, стараясь быть как можно тише. Не хотелось бы быть замеченным, да, этого сейчас точно не нужно. Не в тот момент, когда он собирался сделать это.       Омега изнывает, сочится и давится собственным желанием близости. Его выкручивает наизнанку, почти ломает пополам. Хочется завыть во весь голос, позвать к себе. Прижаться к сильному телу, зарыться руками в волосы, притянуть к себе. Коснуться губами. Целовать. Целовать. Целовать. Боже. Ему ещё никогда не было так страшно от себя и своих мыслей. Хотя какие могут быть мысли, им правит сейчас только желание. Похотливые мысли и желание близости с юным альфой, чей запах до сих пор чудится на периферии сознания, заставляя содрогаться все внутренности. — Шото-о… — он зовёт его из раза в раз, постоянно; сворачиваясь калачиком на своей кровати, мучаясь от тянущего чувства внизу живота; прислоняясь к стенам, сползая по ним, попутно обхватывая себя руками, чтобы унять дрожь во всём теле; даже сейчас, прижав колени к груди, лёжа на диванчике общего этажа, он не в силах сдержать рвущиеся наружу стоны-всхлипы. — Шо-о-ото…       Неожиданно для него самого, он чувствует на лице тяжесть, будто на лицо что-то положили, а после вдоха он давится воздухом, быстро хватая предмет, прижимает к носу и теперь вдыхает полной грудью, чувствуя заветный запах, о котором грезит последние дни. — Поднимись принять лекарства, Деку. — Слышит мальчишка голос, чей обладатель торопливыми шагами направился в сторону от дивана, а потом снова вернулся.       Катсуки недовольно хмурит брови, тело потряхивает от раздражения, но он нашёл в себе силы сделать самую, казалось бы, гадкую вещь в мире. Он залез к двумордому альфе в комнату! Рылся в его одежде, нашёл корзину для белья и, блять, достал уже ношеную футболку, что пропиталась запахом своего владельца, дабы принести её этому бесполезному Деку. Чёрт! Его мир точно перевернулся с ног на голову и даже стал вращаться в противоположную сторону! Чтобы он и так, увольте!       Протянув Мидории в ладошке капсулу в одной руке, второй под руку приподнимая оного в сидячее положение, он даже не задумался о чём-то вроде расстояния и прикосновения к течному. Не реагирует так яростно, значит, можно и не беспокоиться. Мальчишка стягивает с лица ткань, носом всё ещё утыкаясь в недры дизайнерского творения, смотрит сквозь пелену в глазах на своего друга детства и мычит что-то нечленораздельное. Дрожащей левой пытается потянуться к раскрытой ладони перед лицом, но пальцы не слушаются, а рука и вовсе падает. А бета шипит, от злости и накатывающих чувств некого кайфа.       Он никогда не видел его таким — размякшим и податливым, желанным и горячим. Чёрт. Не повезло ему родиться с этой гендерной принадлежностью, как бы ему хотелось быть альфой и… «Так, Катсуки, хватит» — одёргивает он себя, когда омега снова предпринимает попытку поднять руку и снова роняет её уже на ткать на лице, вдыхает чужой запах и почти закатывает глаза от ощущений. «Блять! На это смотреть невозможно!» — Открой свой рот! — рыкнув на Деку, Бакуго подносит ладонь к его лицу и в распахнувшийся рот закидывает капсулу, тут же потянувшись за стаканом воды, что предусмотрительно поставил на журнальный столик, даёт запить. — Теперь полежи немного, я посижу пока тут. После, как придёшь в себя, отведу в комнату.       Он со всей возможной своей эпичностью и агрессией, садится, даже лучше падает, на диван, вровень к ногам Изуку, но тот даже не реагирует, снова пряча лицо в ткани футболки Тодороки, что-то бормочет, но Катсуки даже не прислушивается. Незачем.       Вдох-выдох. Катсуки пытается угомонить бешено колотящееся сердце в груди. Ему непривычно быть в роли няньки, видеть мальчишку таким и вообще участвовать во всякого рода авантюрах, что подразумевают собой незаконное проникновение. Он запрокидывает голову на спинку мебели, смотрит в потолок, теперь-то да, у него есть возможность обдумать спокойно всё, что только произошло. Как его в голову вообще пришла мысль о том, чтобы принести Деку вещь этого двумордого; как хватило наглости вломиться в чужую комнату, благо, та была не заперта на ключ, в противном случае пришлось бы залезать через окно или вовсе выбивать деревянную конструкцию плечом, к чертям, с петель. Зачем он вообще ввязался в это, мог бы просто отнести мелкого задрота к нему в комнату, похер, что это действо могло кончится мордобоем, он бы просто сделал то, о чём попросил его Деку. Не его Деку.       Бета устало прикрывает глаза и чувствует движение рядом. «Наверное, решил лечь поудобней» — думает Катсуки, но когда на коленях ощущается тяжесть мальчишеского тела, его глаза распахиваются в ужасе, удивлении, в которых, где-то на задворках маячит желание. — Ч-что ты делаешь, Деку? — он смотрит на парня, он сидит у него на коленях; глаза мутные, зелена настолько тёмная и поглощена возбуждением, что они кажутся даже чёрными; Изуку, кажется, не соображает, на чьи колени только что уселся, ёрзая взад-вперёд, трётся промежностью о ноги беты, — Эй… Деку… я чувствую… как у тебя там влажно. Встань, или я не ручаюсь за себя.       Но это бессмысленно, как говорить со стеной, а у той, кажется, и того больше будет ответа и реакции. Мидория призывно стонет и вплотную прижимается телом к Катсуки, не выпуская из рук футболки, от которой пахнет тем самым феромоном, что кружит ему голову и толкает на безрассудства.       По коже, от самого паха, до затылка, бегут табуны мурашек, что поднимают мелкие волоски дыбом и оставляют после себя трепетный холодок. Вот же чёрт. Мыслить, когда этот мальчишка прижимается своим стоящим членом к его животу, трётся пахом о его, уже тоже стоящий, член, пиздец как сложно. Но Бакуго не смеет поддаться желанию. Нет! Нельзя!       Они ещё даже не поговорили нормально, бета высказал только малую часть своих чувств, а Деку и вовсе не закончил говорить. Нельзя вот так просто портить только начавшиеся сглаживаться углы их отношений и брать… брать мальчишку, когда он не соображает, что творит. — Успокойся. — Хватая Деку за плечи, блондин роняет его спиной на диван, нависая сверху. — Идиот.       Омега прогибается в спине, старается коснуться тела, что над ним, но Катсуки резко поднимается, присев на корточки перед его лицом, смотрит в темноту его глаз и пытается перевести дух. Всё-таки, как ни крути, но уложить друга, стоящего по стойке смирно, без манипуляций рукой, дрочки или секса, задача не простая. А тут ещё стонущий сгусток сексуальности и похоти, чёрт! Идея, что пришла ему в голову, рухнула, как снег на голову, а теперь, аки назойливая муха, жужжит в голове, не даёт покоя и мучит своей абсурдностью, но в то же время заманчивостью. И он решается.       Поднявшись на ноги, он сгребает в охапку омегу и семенит к лестнице, порываясь подняться на второй этаж, в комнату этого задрота. С ноги открыв дверь, почти вырвав её с петель крепления, всё так же ногой захлопывает её за собой, проходя в глубь комнаты. Мидория в его руках с каждым движением тела, с каждым шагом, кажется, даже с каждым его вздохом, начинает стонать всё громче и громче. Аж в ушах начинает звенеть.       Сгрузив тушку на кровать, Бакуго поворачивается запереть дверь на замок, не хватало ещё, чтобы на их концерт пришли пялиться остальные. Поворот ключа; слышится щелчок. Закрыто. Он оборачивается на мальчишку-омегу, а у самого начинает перехватывать дыхание и полыхать щёки. Чёрт. Но не смея себя остановить, всё же поддаваясь влечению этого тела, парень ступает к кровати, присаживаясь на край. — Деку, — зовёт он мальца и, нежно касаясь пальцами его щеки, поглаживает скулы, переходя на шею, спускается ниже, — я хотел бы сделать это с тобой, но… так будет правильней.       Почти не касаясь тела, парень-блондин тянет на себя резинку домашних шорт омеги, стягивает их до колена, прихватывая с ними боксеры, расцветкой в сине-желтых тонах, под манер костюма Всемогущего. «Задро-от». Налитый кровью половой орган подрагивает, оказавшись на свободе от плена нижнего белья, а Изуку шипит сквозь зубы, смотря внимательно из-под опущенных ресниц, внюхиваясь в запах вещи в его руках.       Бакуго оценивающе оглядывает пах мальчишки, невольно облизывается и одним резким движением срывает шорты и боксеры с ног зеленоволосого парня. Он не будет переступать свой же запрет. Нет. Нельзя. Господи, но как же хочется. Сглотнув тягучую слюну, он ведёт пальцами от колена до паха, пальцем нарочно впутывается в лобковые волоски, наматывая маленькую прядку на палец. А над его головой слышится сдавленное «А-ах!».       Когда он успел так наклониться? Между его лицом и стоящим органом не больше двадцати сантиметров, но ему становится до чёртиков интересна омежья реакция, а потому, сглотнув ком из слюны и своей гордости, он наклоняется ниже. Высунув язык, проходится влажным кончиком от самого основания, почти задевая мошонку, ведёт вверх, обводит головку, обильно смачивая её стекающей из рта слюной.       Чёрт бы побрал! И да, и нет! Господи! Как застонал от этого действа Изуку, буквально захлёбываясь полученными ощущениями. Из его рта доносились ну просто потрясные стоны вперемешку со всхлипами. А как прогнулась его спина, просто под немыслимым углом, казалось, что она вот-вот сломается. Блять. От этого всего сложно не потерять контроль над собой. Но приходится держаться.       С ногами забравшись на кровать, блондин присаживается между ног Деку, разводит их в стороны сильнее и тянет на себя, укладывая его таз у себя на коленях. Омега течёт, из него всё выходит и выходит жидкость-смазки, стекая по внутренней стороне бедра, между ягодиц, а теперь ещё и по пальцам Бакуго. Он просто не сдержался и провёл рукой от кольца пульсирующих мышц вверх, смочив их, обхватывая член мальчишки ладонью, сжимает его. А Изуку больше не в силах сдерживать себя, стонет в голос. Громко и протяжно. Настолько это звучит пошло и горячо, лучше не говорить. А Катсуки всё кусает свои губы. Надо держаться.       Рука отпускает из плена пальцев член, перемещается к пульсирующему сфинктеру, обводит его по кругу пальцем, несильно надавливая, проникает внутрь. Тут так горячо и влажно, что электрические разряды возбуждения мелкими иголками впиваются в член, сгущаясь. «О-ох», выдыхает Мидория, невольно насаживаясь на палец, проталкивая его глубже в себя. — Чёрт!       Пара тактичных движений пальцем, и к нему присоединяется второй, а затем и третий. Мальчишка-омега извивается на кровати, мечется из стороны в сторону, захлёбываясь стонами удовольствия. А вторая рука беты сама приземляется на мальчишеский член, начиная двигаться в такт движениям в анусе. До ушей беты доносится вскрик, а под пальцами, что внутри омеги, чётко нащупывается бугорок, на который до этого он надавил. «Вот оно!» думает парень и повторяет движение, ещё раз и ещё. А омега, кажется, вот-вот может потерять сознание. Глаза закрыты, ресницы подрагивают от того, настолько сильно он зажмурился; одна рука мечется по простыни, сжимает её в кулаке, затем расслабляет хватку, чтобы схватить сильнее; вторая сжимает футболку, прижимает к носу; колени дрожат, всё норовят сомкнуться, но Бакуго не позволяет этому случиться. Ещё один толчок внутри омеги, одновременно надрачивая, и мальчишка изливается в руку бете, сжимая кольцом мышц пальцы внутри себя. От нахлынувших эмоций и Катсуки изливается в трусы, даже не притронувшись к себе. А над ним всё ещё стонет Изуку, почти завывая, отнимает вещь от своего лица, надеясь надышаться. С губ срывается имя, от которого стынет кровь в жилах, а полученное ранее облегчение, эйфория, как рукой снимается и уносится прочь. — …Шото…       Комнату наполняет тяжёлое дыхание, оба пытаются прийти в себя, но если у беты это уже почти получилось, то омега всё ещё находится в бреду похоти и нахлынувшего облегчения. Выяснять, решать и говорить не хочется, а потому, стоило дыханию прийти в норму, Бакуго покидает обитель фанатика, тихо прикрывая дверь за собой. «В душ и спать… а уже завтра…что-нибудь решим» решает он и скорее спускается на первый этаж. ***       Вернувшись в кабинет вровень к звонку, парни рассаживаются на свои места. Те взгляды, коими сопровождали их одноклассники ещё с общежития, ощущались кожей. Будто взяли лупу и, подстроив её под солнечный свет, выжигали дыру, так чувствовались эти взгляды. Но парням невдомёк почему, ведь половина класса была не в курсе их «интриг», тогда, собственно, какого чёрта, извольте узнать, они стали всеобщей заинтересованностью. — Проблемы?! — первым не выдержал Бакуго.       Оно разумеется, взрывной характер парня очень часто как выручал, так и норовил сгубить обладателя взрывной причуды, потому и сейчас он не собирался молчать, а пока нет учителя, да и почти все, за исключением Тодороки, на местах, значит нужно брать быка за рога. Он обернулся, оглядывая каждого. Большинство просто отвело взгляд, не смея смотреть на разгневанного парня. Это бесило пуще прежнего.       Но продолжить гневную тираду не удалось. Дверь в кабинет открылась, являя взору учеников Айзаву-сенсея в сопровождении Всемогущего. Проходя в кабинет, мужчины поздоровались с подростками. — У меня для вас есть хорошие новости, — начал было Айзава, оглянувшись на Тошинори, немым сигналом давая понять, что он может начать говорить. — Тодороки Шото пришёл в себя и через пару дней вернётся к обучению, — взгляд мужчины казался тяжёлым и сложным к пониманию, но стоило его глазам окинуть всех присутствующих в классе, а после перевести взгляд на Мидорию, как его губы дёрнулись, искривляясь в полу-улыбке, — есть желающие на посещение вашего одноклассника?       Весь кабинет наполнился шумом голосов, ученики вмиг оживились, зашептались и разом вскрикнув «да», принялись выуживать немного у преподавателей тонкости и детали, время разрешённое к посещению и даже адрес больницы. Все были рады и счастливы узнать, что их одноклассник, один из сильнейших в классе, наконец в сознании, и всё с ним хорошо. Только двое не спешили интересоваться и влазить в разговоры к другим, поддерживать решения касательно посещения друга и одноклассника. — Эй, ну и чего ты ревёшь? — сидя полубоком, обращается Катсуки к мальчишке позади себя, — всё ведь хорошо. В чём дело? — Я-я… — спрятав лицо в ладошках, хнычет мальчишка, роняя слёзы на парту, стараясь как можно тише хлюпать носом, — э-это просто от счастья.